Тимофей Афаэль – Шеф с системой. Пятый вкус (страница 49)

Лица судей выглядели так, будто им вот именно сейчас в эту самую секунду вернули что-то потерянное или забытое.

Его собственные блюда за двадцать пять лет вызывали у едоков восторг. Иногда зависть или благоговение, а однажды даже вызвали обморок у графини. Но таких выражений на лицах его еда не делала никогда. Просто отличного вкуса для такого недостаточно. Для такого выражения нужна память, чтобы блюдо открыло в человеке дверь, о которой тот забыл, и вывело его туда, где он был счастлив. А память не кладут в сотейник. Нельзя положить туда то, чего у тебя нет.

Мозг тем временем считал. Он всегда считал, этот мозг, его нельзя было остановить ни горем, ни вином, и сейчас он раскладывал чужое блюдо на составляющие с аккуратностью аптекаря.

Варка до жидкого центра при плотном белке. Окно в десять ударов сердца. Мальчишка попал в него без часов, по собственному пульсу, на глазах у десятков людей. Дальше чистка. Жан-Батист перебрал в памяти всех, кто способен снять скорлупу с яйца всмятку, не порвав белок. Он сам. Старый Готье, упокой его кухонный бог. Может быть, ещё двое на всю великую державу. Четыре человека, вскормленные лучшими школами Запада, а здесь это сделал шестилетний ребёнок. Шесть раз подряд, напевая под нос какую-то незамысловатую песенку.

Потом фритюр, чтобы корка взялась, а нутро осталось нетронутым. С виду простая операция, но простая для того, кто уже делал невозможное и ни один раз.

Мозг закончил счёт и выдал сухой итог.

Его поражение случилось три минуты назад, при первом хрусте. Об этом ещё не знали трибуны, которые ревели. Женщина с рупором тоже не знала, как и судьи. Об этом знал пока только один человек на арене.

Жан-Батист перевёл взгляд на край помоста. Нет. Знали двое.

Рыжий дьявол стоял там же, где стоял всё это время, и смотрел на судейский стол. Он не радовался и не ждал решения. Он знал результат с той же секунды, с момента, когда прозвучал этот хруст. Жан-Батист вдруг понял, что знал этот человек всё гораздо раньше. Ещё когда ставил ребёнка против маэстро. Варвар с севера разыграл партию, в которой блюда Жан-Батиста не существовало вовсе.

— Маэстро Жан-Батист! — Наташкин голос ударил по арене, и сотни голов повернулись к нему разом. — Ваш выход! Столица отвечает Слободке!

Жан-Батист опустил глаза на своё блюдо.

Оно ждало его, совершенное, как в день, когда король отложил ради него скипетр. Грибной бархат крема без единого пузырька. Яичное облако того нежного оттенка, каким бывает солнце в шесть утра. Двенадцать капель темного соуса по кругу.

Покойник был очень красив.

Жан-Батист взял поднос и понёс его судьям. Он лежал на ладонях привычной тяжестью.

Жан-Батист шёл через помост, и руки его не дрожали. Руки были единственным, что никогда его не подводило. Они работали в утро, когда хоронили старого Готье. Работали в день, когда он узнал про верёвку и табурет в соседнем ресторане. Они будут работать всегда, потому что больше у него ничего нет, а то, что у человека одно, он бережёт пуще жизни.

Трибуны хлопали, но как-то вежливо.

Он чувствовал эту вежливость кожей. После золотого шарика с желтковой рекой его выход смотрели со сдержанным любопытством. Красиво, спору нет. Но уже было. Какая-то женщина на втором ярусе громко спросила соседку, скоро ли снова будет мальчонка, и соседка шикнула на неё, но недостаточно быстро.

Жан-Батист донёс поднос до судейского стола и расставил тарелки. Потом отступил на два шага, поклонился ровно настолько, насколько требует этикет, и сложил руки за спиной.

— Маэстро! — Наташа возникла рядом со своим рупором. — Ну хоть сейчас скажите пару слов! Что вы приготовили для наших судей? Вся арена сгорает от желания знать!

Он молчал.

Блюдо либо говорит само, либо мертво, а вести беседы вместо покойника он не нанимался. Наташа подождала, поняла, что ответа не будет, и вывернулась с ловкостью, которой он от неё не ждал.

— Маэстро молчит, дорогие гости! Настоящие мастера говорят руками! А я вам скажу, что вижу: это самое красивое блюдо, которое появлялось сегодня на арене. Оно похоже на жёлтое облако, которое прилегло отдохнуть на бархат. Мне страшно, что его сейчас тронут ложкой!

Лоран тронул первым.

Он сделал это так, как делают только свои. Не зачерпнул, а провёл ложкой по самому краю облака, поднял тонкий слой, посмотрел на просвет. Потом добрал немного крема снизу, соединяя слои в правильной пропорции, и лишь после этого попробовал.

Лоран замер с закрытыми глазами. Арена ждала.

— Œufs à la royale, — произнёс он наконец, и его голос разнёсся в тишине далеко без всякого рупора. — Яйца по-королевски. Дамы и господа, я ел это блюдо четыре раза в жизни. Дважды при дворе, из рук поваров, чьи имена на слуху. Я скажу честно.

Он открыл глаза.

— Так его не готовили даже там.

Трибуны зашумели. Демидов, который всё это время недоверчиво смотрел на своё облако, зачерпнул сразу половину, отправил в рот, и брови купца поползли вверх.

— Мать честная, — сказал он с набитым ртом. — Оно ж тает. Его жевать не надо, оно само.

— А вкус? — Наташка сунулась к нему с рупором. — Фрол Лукич, вкус какой?

Демидов пожевал воздух, подбирая слова. Наконец, не смог подобрать и махнул рукой.

— Не знаю я, как такое называется. У меня в погребах полдержавы лежит, а такого нет. Дорогой вкус. Слыхал я, будто за морем грибы есть, которые свиньи из-под земли роют, по весу золота идут. Вот, небось, они и есть.

Жан-Батист стоял неподвижно. Трюфельную эссенцию купец опознал безошибочно, и не угадал. Ему пришлось имитировать трюфельную эссенцию, используя обычные ингредиенты, потому что правила запрещали использовать трюфели.

Патриарх посмотрел на коллег и начал есть последним.

Старик неторопливо работал ложкой. Изучал внимательно блюдо. Жан-Батист всё ждал, что глаза его закроются, но глаза не закрылись. Они смотрели поверх тарелки, прямо на него, и взгляд этот был до того спокойным, что от него хотелось отвернуться. Патриарх читал его самого, страница за страницей.

Жан-Батист выдержал взгляд. Он выдерживал и не такие.

Феофан доел, аккуратно положил ложку и промокнул губы. Тарелка перед ним осталась чистой наполовину. Перед Демидовым стояла пустая. Перед Лораном тоже, выскобленная до фарфора со всей добросовестностью.

И ни один не потянулся за хлебом.

Жан-Батист сам не понял, зачем его глаза отметили эту мелочь, но они отметили, а мозг услужливо подсунул картинку: купец, подбирающий коркой чужой желток. Его собственный крем был сложный, но подбирать его хлебом никому не пришло в голову.

Потому что хлебом подбирают только то, с чем жалко расставаться.

— Судьи закончили дегустацию! — Наташин голос взлетел над ареной, и трибуны качнулись вперёд, все три яруса разом. — Оба блюда испробованы! Этап «Начало Жизни» ждёт решения!

Лоран переглянулся с Патриархом, потом с купцом. Кивнул.

— Мы готовы.

— Решение первого этапа! — Наташа подняла рупор, и арена начала стихать сама, ряд за рядом, утаптывая собственный шум в тишину. — Маэстро Жан-Батист против Григория из Слободки! Каждый судья называет победителя! Слово Патриарху!

Феофан поднялся.

Старик вставал долго, опираясь на стол сухой рукой, но когда выпрямился, тишина на арене сделалась полной. Даже флаги, казалось, перестали хлопать. Жан-Батист смотрел на него и ничего не чувствовал. Приговорённому легко стоять перед судьёй. Всё страшное он уже пережил сам.

— Оба блюда хороши, — негромко сказал Феофан. — Одно сделано великим умением. Я ел его с почтением. Второе сделано умением и любовью, и я ел его с радостью. Умению можно научиться, чада мои. Любви научиться нельзя, она либо есть в руках, либо её нет. Мой голос отдаю отроку Григорию.

Верхний ярус взорвался. Свист, топот, чьё-то «Гри-ша!» взлетело над трибунами одинокой птицей, но тут же село обратно, потому что поднимался Демидов.

Купец встал, расправил кафтан и упёр кулаки в стол.

— Я человек торговый, — пробасил он. — Про любовь пусть святые отцы говорят, им виднее, а я знаю цену вещам. За то, что сготовил заморский мастер, в столице платят золотом по весу, и я теперь понял, что не зря платят. Такого я не ел никогда. Помру, так может на том свете дадут попробовать ещё разок. По совести отдаю голос мастеру Жан-Батисту.

Трибуны загудели с напряжением. Один — один. На верхнем ярусе заспорили в голос, внизу купцы одобрительно стучали кулаками по перилам, кто-то уже заключал пари.

Жан-Батист стоял неподвижно.

— Один голос против одного! — Наташка почти звенела. — Всё решает третий судья! Независимый знаток высокой кухни, мсье Анри Лоран!

Лоран встал.

Жан-Батист смотрел на соотечественника и по старой привычке пытался прочитать решение заранее. По плечам, наклону головы и рукам. Двадцать лет он читал людей так же легко, как температуру масла. Вот только сейчас прочесть его было невозможно. Лоран стоял прямой, закрытый, и арена сжалась вокруг него.

— Блюдо маэстро безупречно, — начал Лоран. — Я искал в нём ошибку. Я очень хорошо умею искать ошибки, дамы и господа, мне за это платят по обе стороны моря. Ошибки там нет. Это вершина нашей школы, и я склоняю голову перед мастером.

Он повернулся к Жан-Батисту и поклонился с неподдельным уважением.

Трибуны выдохнули. Столичная половина арены уже праздновала.