Тимофей Афаэль – Шеф с системой. Пятый вкус (страница 35)
— Записал, — Ефим строчил углём. — Бочки для мусора, бочки с водой, мужики на вывоз. Что ещё? А вот что ещё, — Ефим вдруг расплылся в гордой улыбке и повёл нас к дальнему краю поля, где стоял ряд маленьких деревянных будочек. — Вот, Александр. Это мы сами придумали, без подсказки.
Я посмотрел. Будочки были аккуратные, свежесрубленные, с дверцами и вентиляцией — дырками под крышей. Над каждой — табличка.
— Общественные нужники, — сказал Ефим с такой гордостью, будто изобрёл паровую машину. — Двадцать штук, десять мужских, десять женских. Будем брать мелкую монетку за вход. На эти деньги содержим их в чистоте. Два мужика при них постоянно — один убирает, второй следит за порядком.
Я посмотрел на будочки, потом на Ефима.
— Ефим, — сказал я. — Это лучшее, что я видел на этой стройке.
— Правда? — он аж зарделся.
— Правда. Можно построить идеальную ярмарку с лучшей едой и лучшими товарами, но если людям негде справить нужду — они запомнят не еду, а кусты, в которых прятались. А ты это решил. Молодец.
Ефим покраснел ещё сильнее и принялся записывать что-то на дощечке, хотя записывать было нечего — просто не знал, куда деть руки от удовольствия.
— Двадцать мало, — тихо сказала Варя, которая всю дорогу молчала и наблюдала. — Если будут сотни человек — двадцать не хватит. Минимум тридцать. И для женщин нужно больше, чем для мужчин.
— Почему? — Ефим удивлённо посмотрел на неё.
— Потому что женщины дольше, — сказала Варя с невозмутимостью, от которой Ефим покраснел уже до ушей.
— Да, согласен, так и надо, — решил я. — Варя права. Ефим, запиши.
Михаил Игнатьевич рядом со мной просто улыбался.
Мы двинулись дальше, к дальнему краю поля, и там, за последним рядом павильонов, я увидел то, ради чего мы сюда приехали.
Арена стояла посреди поля, и у меня перехватило дыхание.
Я видел чертежи, утверждал размеры и знал каждую цифру, но одно дело — цифры на бумаге, и совсем другое — стоять перед этой махиной и чувствовать, как она давит на тебя своим масштабом.
Круглые деревянные трибуны поднимались ярусами вокруг центрального помоста, как чаша гигантского котла. Три яруса — нижний для знати, средний для купцов и горожан, верхний для простого люда. Свежее тёсаное дерево светилось на утреннем солнце.
Помост в центре был широким, ровным, поднятым на полтора человеческих роста над землёй, чтобы даже с верхних рядов было видно каждое движение повара. На нём уже стояли каменные печи и длинные столы для работы.
— Сколько вмещает? — спросил я Ефима.
— Много, — сказал он с той же гордой улыбкой, с какой показывал нужники. — Даже сосчитать не возьмусь, но места всем хватит.
— Я поднимусь, — сказал я и пошёл к помосту.
Деревянная лестница привела меня наверх, и я встал в центре — там, где скоро буду стоять с ножом в руке. Повернулся кругом и посмотрел на трибуны.
Ряды скамей, голое дерево, тишина, но я уже видел их заполненными. Слышал гул толпы, крики, аплодисменты.
И тут меня прошибло.
Я стоял на помосте, смотрел на верхний ярус и понял, что мы забыли кое-что настолько очевидное, что я хотел дать себе подзатыльник за то, что не подумал об этом раньше.
— Ефим! — крикнул я вниз. — Михаил Игнатьевич! Поднимитесь сюда!
Они забрались на помост. Варя осталась внизу с Гришкой, который обходил трибуны по кругу и считал скамейки, шевеля губами.
— Смотрите, — я показал на верхний ярус. — Вон оттуда. Что вы видите?
Михаил Игнатьевич прищурился.
— Трибуны. Скамьи. Поле вокруг.
— А на помосте? Что видите на помосте — оттуда, с верхнего ряда?
Ефим и Михаил Игнатьевич переглянулись.
— Ну… поваров, — сказал Ефим неуверенно. — Печи, столы…
— Маленьких поваров, — поправил я. — Крошечных. С верхнего яруса мой Гришка будет размером с горошину. Они увидят, что кто-то что-то делает, но не поймут — что. Не увидят, как Тимка тянет лапшу. Не разглядят, как Макар надрезает рыбу. Не почувствуют запах, не услышат хруст, не поймут, что происходит. Люди заплатят за места и просидят весь день, глядя, как муравьи копошатся у печей. Скучно, непонятно и бессмысленно.
Михаил Игнатьевич медленно опустил папку.
— И что ты предлагаешь?
— Нам нужен ведущий, — сказал я. — Комментатор. Человек, который будет стоять здесь, на помосте, и рассказывать толпе, что происходит. Ярко и понятно рассказывать. «Сейчас повар надрезает рыбу вот таким образом, смотрите, как он держит нож! А теперь он опускает её в кипящее масло — слышите этот звук? Это щука раскрывается, как цветок!» Чтобы каждый зритель, даже с самого верхнего ряда, чувствовал себя так, будто стоит рядом с поваром и смотрит ему через плечо.
Михаил Игнатьевич моргнул.
— Ведущего? — переспросил он.
— Да. Того, кто будет вести всё это для толпы. Объяснять, комментировать, держать внимание. Без него турнир — это просто пятеро человек, которые молча стряпают на помосте, и толпа зевак, которые через час начнут зевать и расходиться.
Варя внизу подняла голову и посмотрела на меня с выражением абсолютного непонимания.
— Э-эм я о таком не слышала никогда, — сказала она.
— И это ещё не всё, — я повернулся обратно к Михаилу Игнатьевичу. — Последний судья. У нас есть двое — Феофан и Демидов. Но нужен третий. Нейтральный. Тот, кого ни Князь, ни я не сможем обвинить в предвзятости. Двое — это чётное число, и если они разойдутся во мнениях, мы получим ничью, а ничья на таком турнире — это катастрофа.
Михаил Игнатьевич потёр подбородок.
— Третий судья, — повторил он задумчиво. — За всей суетой мы про него и забыли, а ведь ты прав. Самое время искать.
— Вот это я и хочу обсудить, — сказал я. — Потому что если мы не найдём третьего судью до турнира, у Всеволода будет повод оспорить любой результат. А ведущий… ведущий нужен просто потому, что без него эта арена — пустая бочка с лавками.
Ефим стоял рядом и переводил взгляд с меня на Михаила Игнатьевича и обратно. Лицо у него было такое, будто ему рассказали, что земля круглая, и он пытается представить, как на ней удерживаются люди.
— Погодите, — сказал он. — Какой ведущий? Выйдет мужик и будет кричать, что повар делает? Это ж… никто так не делает.
— Никто так не делал, — поправил я. — Но и турниры такие никто не проводил.
Я посмотрел на пустые трибуны вокруг нас. Через двенадцать дней они будут забиты людьми. И эти люди должны не просто смотреть — они должны чувствовать, видеть и слышать. Должны болеть, кричать, спорить, хлопать. Иначе это не турнир, а поминки.
Для этого нужен человек с громким голосом, острым умом и таким языком, чтобы мог рассказать о варке яйца так, что сотни зрителей затаят дыхание.
И я понятия не имел, где такого взять.
— Ладно, — сказал я. — Спускаемся. Про нужники и мусорные бочки мы разобрались, а про судью и ведущего будем думать по дороге.
Мы спустились с помоста. Гришка ждал внизу и сообщил что насчитал триста двенадцать скамей, а потом сбился.
— Триста двенадцать, — повторил я. — Как золотых у Елизарова на аукционе.
— Каких золотых? — спросил Гришка.
— Неважно. Пойдём домой, мне нужно подумать.
Мы пошли к транспортной остановке, и всю обратную дорогу я молчал, перебирая в голове имена людей, которые могли бы стать третьим судьёй и ведущим турнира.
Имён было много. Подходящих — ни одного.
Что-нибудь придумаю. Всегда придумывал.
Глава 15
Наталья Воронцова умирала.
Не от чахотки и даже не от разбитого сердца — от скуки. Страшной, беспросветной, убийственной скуки, которая пожирала её изнутри уже третий день и грозила довести до того, что она начнёт вышивать. Вышивать! Она! Наталья Воронцова, которая последний раз держала иголку в руках в восьмилетнем возрасте и поклялась никогда к этому не возвращаться!
Вольный город оказался тем ещё наказанием. Терем, который им выделили, был добротным и тёплым, но после столичных палат казался чуланом. За окном — грязь, лужи и мужики с досками, которые куда-то вечно тащились и орали друг на друга. Светских приёмов — ноль. Модных домов — нет. Приличного общества тоже нет, если не считать Марфу, которая тоже маялась, и Ольгу, которая маялась с таким видом, будто скука — это тоже элегантно.