Тимофей Афаэль – Шеф с системой. Крепость (страница 48)

Иларион замолчал, пронзая Панкрата тяжелым взглядом, а затем спросил:

— Что ещё? Я же вижу, что ты пришёл не только с официальным докладом.

Панкрат молча снял с плеча дорожную сумку. Сначала извлек плотный кожаный тубус, а следом аккуратно поставил на стол небольшую корзинку, бережно перевязанную льняной тесьмой.

— Это от Ктитора. Настоятельно просил передать лично вам в руки, владыка.

Иларион удивленно приподнял седую бровь. Взяв тубус, он откупорил крышку, извлек свернутые листы и быстро пробежался глазами по строчкам.

— Рецепты, — констатировал он. — Очередные рецепты. Этот парень сыплет бесценными знаниями, как медными монетами из дырявого кошеля.

— Он просил передать их для нужд Бобровки. Сказал, что эти знания должны служить людям.

Иларион неопределенно хмыкнул, откладывая бумаги в сторону, и потянулся к корзинке. Внутри лежали две пузатые глиняные склянки, залитые воском, и сложенный вчетверо лист бумаги. На одном сосуде корявым почерком значилось «Для суставов», на втором — «Для бодрости».

Казначей сломал печать и развернул письмо.

Панкрат, затаив дыхание, наблюдал за лицом старца. Он ждал, что сейчас Иларион взорвётся гневом или прикажет высечь дерзкого наглеца, посмевшего нарушить строжайшую субординацию.

Но Иларион молчал.

Его брови удивленно поползли вверх. Затем тонкие бескровные губы дрогнули. Старец замер, уставившись на клочок бумаги немигающим взглядом. В тусклом свете свечей Панкрат вдруг увидел, как слегка задрожал пергамент в руках главы Инквизиции.

В келье повисла гнетущая тишина.

Иларион медленно опустил лист на стол. В его выцветших, обычно мертвых глазах отражалось ошеломляющее недоумение. Броня, которую он наращивал сорок лет, дала глубокую трещину.

— Он написал… — голос старого казначея прозвучал очень тихо. — Он написал: «Дедушке Илариону, чтоб колени не ныли на погоду. Береги себя, дед. С уважением, Александр».

Панкрат ошарашенно перестал дышать.

— Дедушка, — задумчиво, словно пробуя немыслимое, давно забытое слово на вкус, повторил Иларион.

Он поднял взгляд на сотника и Панкрат увидел в этом взгляде такую пронзительную, тоску, что ему самому стало не по себе.

— Сорок лет, Панкрат, — негромко произнес старец. Он говорил это в пустоту, словно пытаясь осознать произошедшее. — Я получал множество писем от людей. От князей, купцов, служителей Господа нашего. И все они видят во мне только инструмент или угрозу. Они потеют от страха, взвешивают каждый слог. Я уже забыл, каково это — получить письмо, в котором от меня ничего не требуют и меня не боятся. За сорок лет никто не спросил, болят ли у меня колени на погоду. Ни один человек не прислал мне лекарства просто так. Без выгоды.

Иларион замолчал, опустив глаза на письмо. Казалось, он сейчас провалится в это нахлынувшее чувство безвозвратной потери, размякнет, потеряет хватку, но многолетняя привычка серого кардинала взяла свое. Старец тряхнул головой, словно отгоняя наваждение, и его лицо начало стремительно каменеть, возвращая привычную жесткость. Он пытался загнать непрошеную теплоту обратно под панцирь.

— Дерзкий щенок, — пробормотал казначей, хотя в голосе его не было ни капли злости.

Сухие пальцы потянулись к склянке. Иларион подцепил ногтем восковую печать, открыл горлышко и недоверчиво принюхался, пряча за этим жестом свое смущение.

— Барсучий жир. Сабельник. Живица… — забормотал он, оценивая консистенцию. — Моя бабка такой варила, когда я ещё под стол пешком ходил.

Иларион зачерпнул немного густой мази и с силой втер в свои опухшие суставы левой кисти. Затем зачерпнул еще и не таясь растер под рясой больные колени.

Он перевел взгляд на тубус с рецептами. Развернул их шире, прижав края бронзовыми подсвечниками. Эмоции окончательно уступили место холодной аналитике, хотя в уголках глаз старца всё еще прятался непривычный, живой блеск.

— Это не знахарские бредни, — сухо констатировал казначей, водя пальцем по строчкам. — Подойди, Панкрат. Посмотри. Пропорции выверены до грана. Температурные режимы. Алгоритмы экстракции. Так пишут лекари западных университетов, а не простые повара. Веверины, значит. Последний из рода.

— Так точно, владыка. Соколовы за него горой стоят, свои обозы с ним отправляют. А мать у него местной знахаркой была.

— Знахаркой… — Иларион усмехнулся. — Ну-ну. Соколовы подозрительно быстро богатеют. Столичные купцы к ним так и вьются за диковинным мясом и сырами. Теперь я понимаю, чьих это рук дело.

Боль в суставах начала неохотно, но верно отступать. Лечебное тепло проникало глубоко под кожу, разгоняя застарелую, выматывающую ломоту. Иларион медленно встал. Прошелся по келье, прислушиваясь к забытому ощущению легкости в ногах. Панкрат с изумлением смотрел, как старец расправляет плечи.

— Знаешь, в чем главная странность этих записей, сотник? — негромко нарушил тишину Иларион. — Любой столичный лекарь удавился бы за рецепт мази от ожогов. Они передают эти секреты от отца к сыну, трясутся над ними, как над золотом, а этот парень расписывает всё до грана и отдает бесплатно. Бери и вари. И при этом, как ты говоришь, гребет серебро в Вольном городе лопатой, строя там торговую империю.

Казначей повернулся к сотнику. Его глаза горели опасным азартом человека, разгадавшего чужой гениальный план.

— Он не бессребреник, Панкрат. И не безумец. Он понял то, до чего наши князья не могут додуматься веками. Деньги — это металл. Сегодня они есть, завтра их отберут. А преданность народа силой не заберешь. Он продает еду, чтобы богатеть, но раздает здоровье, чтобы стать неприкасаемым. Представь, что сделает толпа бедняков в Вольном городе, если посадник или Тайный Приказ попытаются арестовать человека, который лечит их детей бесплатно? Ему даже не нужно держать свою армию — люди сами порвут любого, кто посмеет на него посягнуть.

Старец подошел к столу. Бережно свернул рецепты обратно в тубус. Затем аккуратно сложил письмо Сашки вчетверо и убрал за пазуху своей рясы, поближе к сердцу. Склянка с мазью отправилась в глубокий карман.

Снаружи, за толстыми каменными стенами скита, шумел стылый весенний ветер.

И вдруг старец широко улыбнулся. Совершенно по-человечески, и в то же время с такой бьющей через край, искрящейся жизненной силой, что Панкрату стало не по себе.

— Я не покидал этот каменный мешок семь лет, Панкрат, — по-мальчишески весело произнес Иларион. — Семь лет сидел тут сычом, потому что каждый шаг давался с болью. Оброс паутиной, забыл, как пахнет живой город.

Он хлопнул ошарашенного сотника по плечу так, что тот едва не поперхнулся.

— А ну, собирай сотню мечей Владычного полка, Панкрат! Да поживее!

Сотник вытаращил глаза.

— Владыка… куда сотню? Распутица же начинается… И вы… семь лет… Если вы появитесь в Вольном городе с полком, там же паника начнется! Посадник, Гильдия, князья — все решат, что Инквизиция начинает генеральную зачистку севера!

— Пусть решают! — Иларион весело и раскатисто рассмеялся, и этот смех эхом отскочил от древних сводов кельи. — Пусть потеют, не спят ночами и жгут документы! Это им только на пользу! Выезжаем завтра на рассвете!

Он отвернулся, энергично закладывая руки за спину.

— Я хочу своими глазами увидеть этот ваш Вольный город. Хочу посмотреть на этот чудо-трактир. — Иларион бросил на застывшего сотника лукавый, абсолютно счастливый взгляд. — И главное — к внучку в гости поеду! Должен же дед проведать, как он там устроился! Иди, Панкрат. Исполнять!

Панкрат отсалютовал, резко развернулся и вышел из кельи.

Спускаясь по винтовой лестнице в глубокие подвалы Ставропигии, где располагались казармы Владычного полка, сотник чувствовал, как по жилам растекается давно забытый боевой азарт.

Казармы встретили его суровой тишиной.

Панкрат остановился в центре длинного сводчатого зала, набрал побольше воздуха в широкую грудь и рявкнул так, что с потолка посыпалась каменная крошка:

— Полк! Общий сбор!

Движение в казармах мгновенно замерло. Десятки взглядов скрестились на старом сотнике.

— Сотня тяжелой конницы! — рубил слова Панкрат. — Полная боевая выкладка! Коней ковать на лед и грязь! Завтра на рассвете мы выходим за пределы скита!

К нему подошел высокий десятник, вытирая руки от оружейного масла.

— Куда выдвигаемся, командир? Кого карать?

Панкрат обвел взглядом застывших бойцов.

— В Вольный город. Казначей Иларион едет лично.

По казарме прокатился изумленный шепоток. Бойцы, не знавшие страха перед самой смертью, побледнели. Иларион не покидал остров семь лет. Его выход в свет означал только одно — надвигалась буря, способная перекроить карту севера.

— Выполнять! — рыкнул Панкрат.

Казарма наполнилась движением, а Панкрат стоял посреди этого организованного хаоса, слушал, как во дворе скита заревел вдруг боевой рог и в его седой голове билась только одна ошеломленная, но почему-то очень светлая мысль.

«Сашка… рыжий ты колдун. Что же ты с ним сделал».

Глава 24

Двор крепости Соколовых был наполнен шумом. Поднимающееся солнце едва пробивалось сквозь утренний туман, превращая фигуры людей и коней в размытые тени. Дружинники Ратибора, привычные к ранним подъемам, проверяли амуницию: затягивали подпруги, перераспределяли вес переметных сум и перекидывались короткими фразами.

Тридцать тяжелых всадников — ядро княжеской силы. На этот раз Святозар не поскупился, выделив для нашего сопровождения лучших из лучших.