Тимофей Афаэль – Шеф с системой. Крепость (страница 26)
Он повернулся к выходу, потом остановился.
— И ещё, капитан. Князь хочет алхимика живым и целым. Руки, голова, язык — всё должно работать. Если кто-то из твоих людей повредит объект — я лично сниму с него шкуру. Ты понял?
— Понял, Ваше Сиятельство.
Оболенский вышел на улицу и посмотрел в сторону Слободки. Там, за тёмными крышами, светились окна дома Веверина. Мальчишка наверняка ужинал со своими сиротами, считал дневную выручку, строил планы на завтра.
Бедный дурак. Он думал, что выиграл. Думал, что договорился с Ревизором, откупился двумя гвардейцами и теперь может спокойно работать.
Он не знал, что здесь строят только с разрешения Государя, а Государь решил иначе.
Завтра Оболенский придёт к нему лично. Объяснит ситуацию. Предложит поехать добровольно — с почётом, в тёплой карете, как гость, а не как пленник. Веверин умный, он поймёт.
А если не поймёт — что ж. Тогда крытый возок и кандалы.
В любом случае, через неделю алхимик будет стоять на коленях перед Великим Князем.
Как и было приказано.
Глава 14
Гвардейцы попытались меня остановить у кареты.
— Куда направляетесь? — старший шагнул наперерез, положив руку на меч.
Я посмотрел на него спокойно. Молодой, лет двадцать пять, с цепким взглядом и квадратной челюстью. Хороший солдат, исполнительный, но сейчас он стоял между мной и умирающей женщиной.
— В особняк Шуваловых. Там больная, которой нужна моя помощь.
— Мы должны сопровождать…
— Тогда садитесь в карету или бегите следом. Мне всё равно.
Я обошёл его и забрался внутрь, пристроив сундук на сиденье рядом. Катерина Андреевна и Глеб Дмитриевич уже сидели напротив. Кучер ждал знака.
— Трогай, — сказал Глеб Дмитриевич.
Карета дёрнулась и покатилась по заснеженной улице. Я обернулся к заднему окну. Гвардейцы стояли у крыльца и смотрели нам вслед. Один что-то говорил другому, размахивая руками. Потом оба сорвались с места и побежали в сторону центра города.
Доложат Оболенскому. Ну и пусть докладывают.
— Они приведут Ревизора, — сказала Катерина Андреевна, проследив мой взгляд.
— Вероятно.
— И вас это не беспокоит?
Я повернулся к ней.
— Екатерина Андреевна, ваша мать умирает прямо сейчас. Оболенский может подождать.
Она замолчала и отвернулась к окну. Глеб Дмитриевич смотрел на меня с интересом, но тоже молчал. Умный старик. Понимал, что сейчас не время для разговоров.
Карета катилась через город, подпрыгивая на ухабах. Я закрыл глаза и попытался сосредоточиться на том, что меня ждало.
Особняк Шуваловых встретил нас запахом болезни.
Я почувствовал его сразу, едва переступив порог. Так пахнет тело, которое отравляет само себя.
Слуга провёл нас наверх, в спальню хозяйки. Шувалов ждал у двери, бледный и осунувшийся. При виде меня он вздрогнул, но ничего не сказал. Просто отступил в сторону, пропуская внутрь.
Комната была большой и светлой, с высокими окнами, задёрнутыми шторами. У кровати горели свечи, хотя за окном стоял день. Рядом с больной топтался старик в чёрном — местный лекарь, судя по саквояжу с инструментами.
— Кто это? — спросил он, увидев меня.
— Человек, который попробует сделать то, что вы не смогли, — ответил Глеб Дмитриевич. — Отойдите, Фёдоров.
Лекарь открыл рот, чтобы возразить, но что-то увидел в глазах старого воеводы и передумал, поэтому поспешно отступил к стене, прижимая к груди саквояж.
Я подошёл к кровати.
Евдокия Андреевна лежала на спине, укрытая до подбородка. Лицо её было осунувшееся, с запавшими щеками и заострившимся носом. Кожа отливала нездоровой желтизной, будто её вымазали воском. Я осторожно приподнял веко. Даже белки глаз были жёлтыми.
Дышала она часто и поверхностно. Живот под одеялом был вздут.
Плохо. Очень плохо.
Я откинул одеяло и положил руку ей на живот. Кожа горячая, натянутая как барабан. При лёгком нажатии справа, под рёбрами, больная застонала, не приходя в сознание.
— Давно она без сознания? — спросил я, не оборачиваясь.
— С ночи, — ответил Шувалов. — Вечером ещё говорила, жаловалась на боль, а к полуночи затихла и больше не просыпалась.
Я достал из сундука тонкую иглу и чистый белый платок. Обеззаразил иглу над свечой и протер настойкой, а потом уколол палец больной и выдавил каплю крови на ткань.
Кровь была густой и тёмной.
Система отозвалась мгновенно, разворачивая перед внутренним взором строки диагноза.
Я свернул платок и передал служанке, чтобы выбросила. Повернулся к остальным.
Катерина Андреевна стояла у двери, сжимая руки. Глеб Дмитриевич замер рядом с ней, не сводя с меня глаз. Шувалов переминался с ноги на ногу, ожидая приговора. Лекарь Фёдоров жался к стене.
— Вы, — я указал на лекаря. — Чем вы её лечили?
Старик заморгал.
— Я… стандартное лечение при желчной болезни. Кровопускание для отвода дурной крови. Пиявки на область печени и пилюли для очищения…
— Пилюли, — я повторил эти слова медленно, чувствуя, как внутри поднимается злость. — Те, что с ртутью?
— Ртуть очищает тело от…
— Ртуть её убивает. Вы травили её своими пилюлями, и теперь её печень еле работает.
Лекарь побледнел.
— Я действовал по канонам! Все лучшие врачи…
— Вон.
— Что?
— Вон отсюда. Сейчас же.
Фёдоров посмотрел на Шувалова, ища поддержки. Тот отвёл взгляд.