Тимофей Афаэль – Шеф с системой. Крепость (страница 12)

— Нарушители будут исключены из Гильдии, лишены права на торговлю в городе и изгнаны с рынков. Их лавки будут опечатаны, товары конфискованы.

Седой купец крякнул.

— Жёстко.

— А вы хотели мягко? — Белозёров усмехнулся. — Мы воюем, господа. На войне не бывает мягко. Либо мы раздавим Веверина, либо он будет отбирать у нас прибыль год за годом, пока не сожрёт половину городской торговли.

Он отложил перо и посмотрел на написанное.

— Я разошлю своих людей по городу, чтобы предупредили всех.

— А если кто-то попробует торговать тайно? — спросил Вершинин. — Ночью, через посредников?

— На то есть стража, — ответил Белозёров. — Я поставлю людей на всех подъездах к Слободке. Каждая телега будет досмотрена. Мышь не проскочит.

Он встал и подошёл к окну.

За стеклом лежал его город. Крыши домов, шпили церквей, дым из труб, люди на улицах. Всё это теперь принадлежало ему, и он не собирался делиться ни с кем. Тем более — с каким-то безродным трактирщиком, который возомнил себя равным настоящим хозяевам жизни.

— Мыт задушит его доставку, — сказал Белозёров, не оборачиваясь. — Эмбарго оставит его без продуктов. Через день его курьеры вернутся с пустыми карманами. Через три дня у него закончится мука. Через неделю Слободка начнёт голодать и тогда этот щенок сам приползёт ко мне на коленях, умоляя о пощаде.

Он обернулся и посмотрел на своих людей.

— А я буду сидеть в этом кресле и смотреть, как он ползёт. И может быть — может быть — если он будет достаточно убедителен, я позволю ему сохранить жизнь. В обмен на всё, что у него есть.

Купцы молчали и улыбались, переглядываясь. Каждый из них успел уже ощутить на себе мощь доставки Веверина. Конкурировать с таким никто из них не хотел.

— Ступайте, — приказал Белозёров. — Указ должен быть на рынках к полудню. Стража — на границах Слободки к вечеру. Действуйте.

Они поднялись, поклонились и вышли один за другим. Еремей остался в кабинете один.

Сел в кресло, откинулся на спинку и позволил себе улыбнуться.

Михаил Игнатьевич думал, что спас своего щенка, выведя Слободку из-под городского суда. Старый дурак. Он забыл, что есть вещи страшнее суда и стражи.

Веверин сидит на своём острове и, наверное, празднует победу. Думает, что теперь он неприкасаемый и городская власть ничего не может ему сделать.

Пусть думает.

К вечеру он узнает правду. Когда его курьеры упрутся в мытные заставы и вернутся с пустыми руками. Тогда он поймёт, что его маленький остров — не крепость, а тюрьма.

Белозёров взял со стола печать и снова взвесил её на ладони.

— Посмотрим, какую пиццу ты испечёшь из снега, щенок, — прошептал он. — Когда поймёшь, что тебе некуда бежать и не на что надеяться.

За окном светило солнце, и город жил своей обычной жизнью. Где-то на окраине, в жалкой Слободке, человек, который посмел бросить вызов Еремею Белозёрову, ещё не знал, что его судьба уже решена.

Оставалось только подождать.

Ждать Белозёров умел.

Глава 7

Дым плыл над задним двором трактира, и в этом дыму было что-то глубоко правильное.

Сладковатый, с лёгкой фруктовой нотой от яблоневых поленьев, он обволакивал, обещая то, ради чего мы с Матвеем и Макаром не спали всю ночь.

Утро выдалось морозным, изо рта вырывался пар, но у коптильни было жарко. И мы здесь были не одни.

Запах копчёного мяса, который всю ночь расползался по Слободке, сработал лучше любого набатного колокола. На заднем дворе собралась, кажется, вся верхушка нашей «Белой земли».

Щука, пришедший из порта проверить ночную контрабанду, стоял у поленницы, скрестив руки на груди. Вид у него был довольный. Пока мы возились с коптильней, его люди всю ночь гнали телеги в Слободку. К рассвету, когда мытари Белозёрова только занимали посты на дорогах, все слободские рынки уже были забиты дешевым зерном, рыбой и овощами. Еремей хотел взять район измором, чтобы голодный люд сам пришел к нему с поклоном, но просчитался — в Слободке сейчас еды было больше и стоила она дешевле, чем в самом городе.

Угрюмый топтался рядом, щурясь на железную дверцу. Ярослав с Ратибором и десятком своих дружинников заняли длинные лавки под навесом. Варя вывела на крыльцо сонную, но уже жадно принюхивающуюся детвору. Маленький пир победителей посреди осаждённого района.

— Ну чего ты тянешь, Саня? — пробасил Щука, сглатывая слюну. — У меня от этого запаха сейчас живот к позвоночнику прилипнет.

— Терпение, — я натянул толстые кожаные рукавицы. — Время и дым не терпят суеты.

Я взялся за раскалённую ручку и распахнул дверцу коптильни.

В морозный воздух вырвалось облако горячего пара, от которого толпа на дворе дружно выдохнула. На широких железных решётках лежало то, над чем мы колдовали со вчерашнего дня.

Я взял деревянную доску и начал выкладывать мясо. Сначала говяжья грудинка, покрытая угольно-чёрной пряной коркой из крупной соли, дроблёного перца и специй. При каждом движении она подрагивала, как плотное желе. Затем пошли длинные ленты свиных рёбер — блестящие от вытопленного жира, с обнажившимися на палец косточками, потому что мясо от долгого томления сжалось. И, наконец, гора куриных крыльев, покрытых тёмно-золотистой корочкой, липкой от карамелизовавшегося мясного сока.

Я со стуком поставил доску на длинный стол посреди двора. Толпа непроизвольно сделала шаг вперед.

Взяв свой лучший шеф-нож, я примерился к грудинке. Лезвие провалилось сквозь чёрный панцирь специй без малейшего сопротивления, словно в тёплое сливочное масло. За ножом тут же хлынул прозрачный, блестящий сок, заливая деревянную доску. На срезе, прямо под чёрным краем, красовалось идеально ровное, ярко-красное «кольцо дыма» — химическая реакция азота и мясного белка, знак высшего пилотажа.

Затем я взял полосу свиных рёбер. Нож даже не понадобился. Я просто ухватился за крайнюю косточку, чуть провернул её пальцами и вытащил из мяса абсолютно чистой.

— Налетайте, — коротко скомандовал я, отступая на шаг.

Дважды повторять не пришлось.

Детвора, сметая всё на своём пути, накинулась на крылья. Варя только успевала раздавать им чистые тряпицы, чтобы не перепачкались, но они уже были по уши в липком соке, довольно урча и обсасывая суставы.

Ратибор, как человек основательный и военный, вилкой подцепил ломоть грудинки. Откусил. Его суровое лицо вдруг дрогнуло, а челюсти замерли. Он медленно опустил глаза на мясо в своей руке, словно видел его впервые, а потом перевёл взгляд на Ярослава, который уже уплетал вторую порцию.

— Княжич, — негромко, но очень веско сказал воевода. — Если в столице узнают, что можно так готовить обычную корову, половина княжеских родов переедет жить на Север. Это же… это не говядина, а грех какой-то.

Щука вцепился зубами в свиные рёбра. Сок тёк по его подбородку, капая на воротник дорогого, подбитого мехом плаща, но хозяин порта этого даже не замечал. Он отрывал нежнейшее мясо, жевал, и глаза его светились диким восторгом.

— Твою мать, Веверин… теперь я понимаю, что за это мясо можно и убить. Тащи всё, что хочешь, я лично буду телеги толкать. — выдохнул он, едва проглотив. — Кстати, ночью мои парни затащили на твои склады три телеги отборной свинины и говядины прямо под носом у застав Еремея. Да и не только тебе. Мы до рассвета все слободские рынки зерном, соленой рыбой да корнеплодами забили. Купчина-то губы раскатал местный люд голодом взять, чтоб они сами тебя на вилы подняли от бескормицы. А слободские бабы с утра на площади вышли — там от жратвы прилавки ломятся, да еще и портовые цены, без купеческой наценки. Порт — это тебе не купеческие амбары, оружием не запрешь!

Но интереснее всего было смотреть на Макара.

Портовый пацан, привыкший к простой еде, взял ломоть грудинки осторожно, двумя пальцами. Принюхался, словно ожидая подвоха. Потом откусил — и замер столбом.

Я видел, как прямо сейчас в его голове ломается кулинарная картина мира. Жёсткое, жилистое мясо, которое мясники отдавали дешевле, таяло на языке. Вкус был глубоким, сложным, с резкой остринкой перца, обволакивающей сладостью жира и благородной горечью костра.

Макар медленно прожевал, сглотнул и уставился на меня круглыми глазами.

— Александр… это же подошва была. Самый дешёвый срез. Как она… как?

— Магия, химия и физика правильного огня, малой, — я усмехнулся, бросая ему чистое полотенце. — Запоминай этот вкус. Скоро ты будешь готовить так сам. И за эту подошву богатеи будут отваливать серебро мешками.

За столом стоял лишь звук жующих челюстей и довольное мычание. Маленький, грязный, но невероятно вкусный пир победителей. Мы сидели в осаде, Белозёров перекрыл нам кислород, обложив район заставами и запретами, но прямо сейчас, на этом заднем дворе, мы чувствовали себя королями города.

Михаил Игнатьевич ел аккуратно, пользуясь ножом и вилкой, но даже его выцветшие глаза блестели от удовольствия. Я подсел к нему, отодвинув пустой поднос из-под крыльев.

— Ну что, Игнатьич, — негромко сказал я. — Этим мясом мы будем вскрывать купеческие кошельки. Пора составлять список гостей на закрытый ужин.

Старик отложил нож, тщательно вытер губы платком и кивнул, мгновенно переключаясь в рабочий режим.

— Я думал об этом всю ночь, Александр. Если мы хотим собрать большие деньги на стройку Ярмарки, нам нужны те, кого Белозёров с сегодняшнего дня начнёт нещадно душить пошлинами. Владельцы мануфактур, хозяева красильных дворов, средние суконщики. Те, кому терять уже нечего. Человек пятнадцать наберется легко.