Тимофей Афаэль – Речной Князь. Книга 2 (страница 7)

Рыжий с тревогой обернулся в сторону Гнезда. Там сейчас насмерть бился «Змей». И говорить ничего было не нужно — мы все понимали, что пока мы тут топили флагман, ватагу могли пустить на дно.

Течение успело протащить «Плясуна» ниже порогов, пока мы глазели на крушение. Я навалился грудью на потесь, закладывая крутой разворот, чтобы вывести плоскодонку из водоворотов и лечь на обратный курс.

И тут мы их увидели.

Ниже Быков, куда струя выплевывала всё, что не перемолола на камнях, торчал осклизлый валун. На нем, в полусотне шагов от левого берега, сидели выжившие чужаки. Человек пять или шесть. Мокрые, безоружные, они жались друг к другу, как озябшие воробьи, а ледяная вода зло облизывала камень со всех сторон, грозя слизать и их при первом же неверном движении. Те, кто успел скинуть железо, всё-таки выгребли.

Один из чужаков, молодой и широкоплечий, вскинул голову на скрип наших уключин. Лицо у него было разбито, на лбу запеклась черная корка. Он смотрел на нас с бессильной злобой, готовый рвать глотки голыми зубами, даже точно зная, что это конец.

Гнус снова дернулся к самострелу.

— Сказано — не трожь! — рявкнул я. — На весла налегайте! Парус порван, на рванине против струи не вытянем. Гребите, жилы рвите, если хотите узнать, уцелел ли наш Атаман!

Я выровнял руль и началась каторга. Каждая сажень против течения давалась с кровью. «Плясун» полз обратно к Гнезду, как раненый зверь. Гнус надсадно пыхтел, брызгая слюной и поминая всех речных жителей, Рыжий греб молча, стиснув зубы.

Мы прошли мимо того самого валуна в двадцати шагах. Широкоплечий проводил нас ненавидящим взглядом. Остальные даже голов не подняли — сидели, тупо уставившись в бурлящую воду, а один мелко трясся всем телом. И непонятно было, от ледяной воды его так колотит, или от пережитого ужаса.

Я лишь запомнил это место. Камень у левого берега, сразу за нижним перекатом Быков.

Мы вползали обратно, и с каждым гребком берега становились всё знакомее. Вот затопленная коряга, за которую старый Щукарь вечно цепляет свою лодку, когда латает сети. Вот песчаная отмель, а вот и мыс, за которым прятались наши причалы.

Рыжий увидел первым.

— Дым, — сказал он, и его весло замерло в руках.

Я привстал на корме и увидел тонкую серую полосу над деревьями, но это был печной дым из трубы кузницы Микулы, а на воде, в полуверсте от Гнезда, разворачивался «Змей».

Рядом с ним болтался опустевший чужой ушкуй.

— Наши! — выдохнул Гнус. Голос у него сломался на середине слова. — Наши, живые, леший их задери!

Рыжий ничего не сказал, но на лице его расплывалась такая счастливая улыбка, что рассечённая щека наверняка болела, но ему было плевать.

Нас заметили с палубы «Змея» одновременно с тем, как мы заметили их. Кто-то на носу заорал и замахал руками, потом подхватил второй, третий, и вот уже весь борт ушкуя орал и показывал на нас пальцами. Я заметил, как Щукарь на корме привстал, приставил ладонь козырьком, щурясь на воду, и его сухое старое лицо разъехалось в широкой ухмылке.

Вёсла «Змея» ударили по воде, и ушкуй пошёл нам навстречу.

Мы сближались быстро. Когда между лодками осталось шагов тридцать, огромный, забрызганный кровью Бурилом вышел на нос «Змея». Он смотрел на нас и качал головой, будто не верил собственным глазам.

— Кормчий! — проревел он, и голос его перекатился над водой. — Живой, паскудник⁈

— Живой! — заорал я в ответ. — Флагман на Зубе! Разбили мы его!

На палубе «Змея» стало тихо. Ватажники переглядывались, открывали рты, кто-то переспросил соседа, тот переспросил другого.

— Как — разбился⁈ — это Щукарь. В его голосе сквозило недоверие, будто я сказал ему, что рыба научилась летать.

— На Зуб навёл! Они за мной в Быки полезли и на Зуб сели на полном ходу! Тяжёлая гридь на дне! Горсика людей на камнях сидит!

Повисла тишина, а потом «Змей» разразился рёвом.

Орали все разом и рёв этот покатился по воде и ударился о берега. Ватажники колотили вёслами по воде, по бортам, друг друга по спинам. Кряж, с перевязанными рёбрами, схватил соседа в охапку и тряс его, как тряпку, и оба ржали, и оба были в крови.

Кто-то завыл по-волчьи, задрав башку, и вой подхватили ещё двое. Этот вой мешался с хохотом и руганью, и всё это вместе было похоже на безумие, но это было безумие людей, которые готовились умирать, а теперь поняли, что выжили.

— Кормчий! — орал Клещ с рассечённым лбом, свесившись через борт. — Кормчий, ты бешеный! Ты лучший, слышишь⁈

— Трое на лодке против сорока! — хохотал кто-то. — Трое! На скорлупке!

Гнус стоял на носу «Плясуна». Его рот растянулся до ушей, и он махал руками, как будто это он лично разнёс флагман по брёвнышку. Рыжий сидел на банке и скалился кривой ухмылкой. Молча показывал ватажникам кулак, и ватажники орали ему в ответ.

Бурилом дождался, пока рёв утихнет. Поднял руку, и палуба замолчала, потому что когда Атаман поднимает руку — молчат все, даже после победы.

— К борту, — велел он. — Принимай «Плясуна».

«Змей» подошёл, и ватажники перекинули верёвки, притянули нашу лодку борт к борту. Щукарь поймал конец и закрепил привычным движением.

Я шагнул на палубу «Змея». Меня качнуло, потому что после маленького «Плясуна» настил ушкуя казался огромным и слишком устойчивым. Бурилом стоял передо мной и смотрел сверху вниз, а в глазах плясало что-то тёплое.

— Ты, — сказал он тихо, так, чтобы слышали только мы, — безумнее всех безумцев, которых я встречал за двадцать лет. Если ты ещё раз выкинешь такое без моего приказа, я тебя лично удавлю.

— Понял, Атаман.

— Ни хрена ты не понял, — он положил руку мне на плечо и сжал так, что я поморщился. — Молодец. А теперь рассказывай, пока идём обратно. Всё рассказывай, с самого начала.

Волк стоял у борта, скрестив руки, и молча скалился в улыбке.

— Атаман, — подал голос Клещ, прижимая окровавленную тряпку к рассеченному лбу. — А с княжьими недобитками на камнях что делать будем? Уйдут ведь. Может, сбегаем налегке?

Бурилом мотнул башкой.

— Не уйдут. И ушкуй я к порогам не погоню. У нас пол-команды в крови. Ухвату с Кряжем лекарь нужен, иначе Ухват до заката не дотянет. Вернемся в Гнездо, разгрузимся, раненых обиходим, а попозже я за этими псами лодки пошлю. Река их на камне крепче железных цепей держит.

Ватажники согласно загудели — рисковать добычей и жизнями своих из-за пятерых смертников дураков не было.

Трофеи с захваченного ушкуя вытащили на берег и разложили у костра, пока «Змей» входил в протоку к причалу. Работали молча, деловито — ватага знала, что добыча после боя это святое, и считать её нужно при всех и сразу, чтобы потом никто не говорил, что его обделили.

Я стоял рядом с Буриломом и смотрел, как Щукарь командует разгрузкой. Старик ходил вдоль разложенного добра, тыкал носком сапога в тюки, щупал оружие, пробовал на зуб наконечники стрел, и бормотал себе под нос, то одобрительно крякая, то сплёвывая с досадой.

Добыча была. Шесть боевых топоров хорошей ковки. Два десятка стрел с калеными наконечниками. Запас вяленого мяса и рыбы, мешок ячменя, пол мешка соли. Рогатины, засапожные ножи, поясные ремни с бляхами, три шлема с подшлемниками, кожаные наручи. Еще луки и другое оружие похуже.

И три старенькие кольчуги. Всего три.

Бурилом стоял молча. Лицо у него было такое, будто он пересчитал деньги в кошеле, а потом обнаружил, что половина — медь.

Волк подошёл, присел на корточки рядом с разложенным добром, взял одну кольчугу, встряхнул, посмотрел на свет. Кольца мелкие, плетение плотное, хорошая работа. Сунул палец в дыру под мышкой, где болт прошёл навылет, и усмехнулся.

— Моя работа, — сказал он с мрачным удовлетворением. Потом бросил кольчугу обратно на кучу и обвёл взглядом всё остальное. — Щукарь. Это всё?

— Всё, — Щукарь развёл руками. — Подчистую выгребли.

— Три кольчуги, — Волк поднялся. — Два дерьмовых шлема без личин, а из оружия только топоры достойные да кистени. Негусто, мда.

Щукарь пожевал губу и посмотрел на Бурилома, как бы спрашивая — ты объяснишь или мне?

— Вся тяжёлая гридь шла на флагмане, — сказал Бурилом спокойным голосом. — Ты и сам это знаешь, Волк.

— На том самом флагмане, — Волк медленно повернулся ко мне, — который наш Кормчий посадил на камни.

Повисла тишина. Ватажники, которые слушали разговор, переглядывались. Минуту назад они орали от радости и хлопали меня по плечам, а теперь до них начало доходить.

— Постой, — Клещ, с замотанной тряпкой головой, поднялся от костра. — Постой-постой. Кольчуги, шлемы, вся тяжёлая справа — это всё на дне? На Быках?

— На Быках, — подтвердил я.

— На тех самых Быках, где водовороты, камни и течение бешеное?

— На тех самых.

Клещ сел обратно и заковыристо выругался.

Волк смотрел на меня и ждал, что я скажу. Бурилом и вся ватага смотрела на меня и ждала. По их лицам я видел одно и то же — горечь людей, которые выиграли бой и потеряли добычу.

Кольчуга в этом мире стоила столько, сколько чёрная кость зарабатывала за год. На флагмане с десяток воинов было в полном доспехе, плюс серебро, плюс бог знает что ещё. Целое состояние, которого хватило бы, чтобы усилить боевую мощь ватаги и ещё осталось бы на прокорм до зимы.

И всё это лежало на дне реки, в самом паршивом месте, какое только можно придумать.

— Река взяла плату, — сказал Бурилом, и махнул рукой. — Мы живы, корабль цел, вражин побили. Это уже больше, чем я рассчитывал. А с Быков не достать. Там водовороты и камни. Неча туда соваться.