Тимофей Афаэль – Речной Князь. Книга 2 (страница 13)

Бурилом коротко кивнул. Он оторвал взгляд от стола и посмотрел на меня.

— Где ж мы так провинились, наймит Чернобогов, что нам тебя река принесла? — Атаман покачал головой. — Ты же наглухо дурной. Но… это выход. Если лодки спалим, время выгадаем, а там поглядим.

Волк хищно оскалился, обнажив крепкие зубы.

— А мне по нраву. Я лично с тобой на это дело пойду. Такую потеху я ни в жизнь не пропущу.

— Давайте решать, кто на торг пойдет, — прервал его Атаман. — Я — потому что барыгу Горбуна знаю, он только со мной дело иметь станет. Ты, Кормчий — потому что в порошках своих разбираешься, чтобы нас не обдурили. А Волк…

Атаман повернул голову и посмотрел на ушкуйника давящим взглядом.

— А Волк пойдет спину нам прикрывать. И чтобы я его тут одного не оставлял, пока в Гнезде моей руки нет.

Волк дернулся, словно его пнули под колено.

— А ватага⁈ Тридцать глоток без Атамана? А пленные⁈ Да они тут друг другу глотки перегрызут!

— Щукарь присмотрит, — припечатал Бурилом. — И дело у него будет такое, чтоб дурные мысли в голову не лезли.

Он повернулся к старику. Щукарь мгновенно подобрался.

— Слушаю, Бурилом.

— Трофейный ушкуй. Тот, что после абордажа взяли. Пока нас не будет — займешься им.

Щукарь кивнул, напряженно ожидая продолжения.

Я вмешался:

— Помнишь, Атаман, наш уговор? Если «Плясун» с косым парусом против ветра выгребет, поставим такую же снасть на большой боевой корабль.

Бурилом посмотрел на меня.

— Помню. Слово моё твердое.

— «Плясун» выгреб. Пора долги отдавать.

Щукарь хмыкнул, почесав узловатыми пальцами всклокоченную бороду.

— Ишь ты. Косой парус на ушкуй натягивать собрался.

— Косой парус — это половина дела, — я шагнул к старику. — Крылья нужны. Те самые боковые шверты, что не дают лодке боком по воде скользить.

Щукарь пожевал губами, прикидывая.

— Крылья… Такие же, как на «Плясуне» рубили?

— Такие, да не такие. Ушкуй в три раза тяжелее, его течением сносит как бревно. Лапы нужны здоровенные. В полтора роста мужика, из дуба. Дубина вытешет, он для первой лодки рубил, руки помнят. Микула в кузне оси железные скует и петли. А ты, Щукарь, парус сошьешь. Вместе кроили, сам знаешь как.

Старик покачал головой, но в глазах его зажегся тот самый блеск, который бывает только у хорошего мастера перед невозможной задачей.

— Парус я сошью, дело знакомое. И Дубина свои деревяшки вытешет. Только скажи мне на милость, Кормчий… На легком «Плясуне» эта твоя блажь еле поместилась, а ушкуй — зверь тяжелый, осадка глубокая. Не выйдет ли так, что мы этими крыльями ему борта выломаем к лешему?

— Не выломаем, — уверенно ответил я. — На тяжелом корабле этот рычаг как раз лучше работает. Ушкуй ляжет брюхом на воду, опустит крыло, упрется в реку и попрет как бык, хрен с курса собьешь. Вместо этих лап лучше бы киль, но тогда по мелководью не пройдём.

— Как бык, говоришь… — Щукарь с хрустом размял шею. — Ладно. Ты пока ни в чем не наврал, Кормчий. Сделаем твоего быка. Но учти — если эта скотина на первом же развороте кверху брюхом ляжет, я тебе лично уши тупым ножом отрежу.

— Договорились, — я усмехнулся, не отводя взгляд. — Уши мои, если облажаюсь.

Волк слушал наши корабельные споры молча. По его лицу было ясно, что половину слов про шверты и рычаги он не понимает, но лезть с вопросами не станет — гордость не позволяет ушкуйнику признаться, что тощий сопляк знает о кораблях больше него.

Бурилом грохнул здоровой ладонью по столу так, что лучина подскочила.

— Всё. Спели и хватит. Завтра на рассвете грузим серебро и выходим в Город. Щукарь — за старшего. Ватагу к топорам приставь, чтоб дурью не маялись. Пленных тоже к работе приставь по хозяйству.

Он поднялся во весь свой огромный рост.

— Эта задумка — чистое безумие, — сказал Атаман, глядя прямо на меня. — Но другого пути у нас нет.

Дверь избы хлопнула за нашими спинами, отрезав пропахший овчиной воздух от ночного холода.

Ватага у костров уже стихла. Люди устали бояться и разбредались по темным углам спать.

Я стоял на крыльце и вдыхал речной воздух. Где-то там, вниз по течению, ждал Вольный Город с его купцами и алхимиками. А выше, за порогами, стоял Городец, где князь Изяслав еще не знал, что его непобедимый флот скоро превратится в пепел.

Если я всё рассчитаю правильно.

А если нет — в пепел превратимся мы.

Глава 7

Я проснулся задолго до рассвета. Открыл глаза и долго лежал на нарах, вглядываясь в кромешную темень под закопченным потолком.

Вокруг храпели, сипло сопели и ворочались во сне уставшие мужики. Воздух в общей избе стоял такой плотный, что впору было топор вешать: несло чесноком и перегаром. Обычная ночь в холостяцкой берлоге, где попробуй встать по нужде в кромешной тьме — обязательно отдавишь кому-нибудь руку и получишь в рожу спросонья.

Я лежал, стараясь дышать через раз, и настойчиво крутил в голове мысли про трофейный ушкуй.

Косой парус и боковые деревянные крылья — это сильный козырь, мы это уже проверили. Лодка режет ветер надежно, но тяжелая ладья — не чета нашей легкой плоскодонке. Ей одного косого паруса на корме явно не хватит, чтобы уверенно выгребать против ветра и течения. Физику не обманешь: чтобы тащить такой вес против воли реки, тяга нужна колоссальная, иначе ушкуй просто будет кренить на борт.

И тут меня пробрало, будто окатило ледяной водой прямо из проруби.

На кой-ляд нам вообще убирать родной прямой парус? Мачта уже стоит, гнездо под нее вырублено намертво. Оставим его! Когда ветер задует в спину, по течению — поднимем эту квадратную дуру, пусть тащит нас вперед, для этого прямой парус и придуман. Переделать только его надо, чтобы работал эффективнее.

А косой поставим на корму, срубив вторую мачту. Вдобавок выпустим с носа длинную жердь и натянем еще один треугольный парус — кливер. Он будет ловить ветер первым, потянет нос за собой и не даст этой неповоротливой махине рыскать по волнам.

Я аж улыбнулся от предвкушения.

Три паруса. Двухмачтовое судно на речной воде. Никто от севера до самых южных степей такого еще не видел.

Я резко сел на нарах, скрипнув досками. Сосед сверху недовольно заворчал, даже не открывая глаз:

— Ляг, дурень… чего подскочил ни свет ни заря…

Я ничего не ответил, молча натянул обувку, подхватил рубаху и выскользнул из духоты наружу.

Небо на востоке едва начало наливаться серым свинцом, а над черной водой плотно висел густой белый туман из-за разницы дневной и ночной температуры. Днем стало тепло, а вот ночами еще холодало.

Я жадно вдохнул воздух — после избы он обжигал легкие чистой свежестью.

Ноги сами принесли к причалу. Там борт к борту стояли на швартовах «Плясун» и трофейный ушкуй. Рядом с боевой ладьей моя лодка казалась щенком возле матерого пса. Ушкуй был шире, длиннее, с высокими бортами. Отличная посудина для большой крови, а если сделать то, что я задумал…

Я подобрал из размытого кострища увесистый кусок угля, присел на корточки у самой воды и принялся размашисто чертить прямо на досках бывшего княжеского борта. Основная мачта по центру, вторая на корме, косой парус, длинный вылет жерди с носа под третий лоскут, широкие крылья по бортам.

Чудище на рисунке получалось знатное. Не корабль, а настоящий речной зверь, которого отродясь в этих водах не водилось. Этот зверь будет летать, и никто его не догонит. Мужиков только погоняю, чтобы оснастку выучили.

Закончив с чертежом, я отряхнул перепачканные углем пальцы и направился к избе Щукаря, стоявшей у самой кромки воды. Старик говорил, что так он лучше слышит дыхание реки. Я подошел к дубовой двери и требовательно постучал.

Тишина. Только вода плещет о сваи.

Я ударил кулаком сильнее.

— Щукарь! Вставай, старый, дело есть!

Изнутри донеслось ворчание, заскрипели половицы, послышались шаркающие шаги. Дверь распахнулась, и на пороге возник Щукарь — всклокоченный, в одном исподнем, с лицом помятым и злым, будто его прямо с погоста подняли.

— Ты⁈ — старик вытаращил на меня красные со сна глаза. — Опять ты⁈ Малёк, ты людям спать вообще даешь, упырь ты ночной⁈ Солнце еще не встало!

— Пошли к причалу. Показать кое-что надо.