Тимо Вихавайнен – Восточная граница исчезает. Два столетия России и Финляндии (страница 40)
В заключении рассматривается довольно компетентно и с пониманием позиция Финляндии после Зимней войны. Из-за своей агрессии Советский Союз теперь действительно получил потенциально опасного соседа, альтернатив у которого почти не было. Когда Германия осенью 1940 г. наконец-то согласилась стать защитницей Финляндии, проблемы выбора не было. Нужно только представить себе реакцию народа на возможную промосковскую ориентацию. Начало войны-продолжения, однако, представлено в этой работе несколько удивительно. В ней утверждается, что вечернее заседание эдускунты (парламента) 25 июня 1941 г. «имело большое значение для дальнейшего хода событий». Действительно, эдускунта констатировала, что страна находится в состоянии войны. Но в книге обходится стороной тот факт, что это заседание было созвано непосредственно после нанесения Советским Союзом массированного воздушного налета, который, конечно, имел решающее значение. На данный момент стоит обратить внимание, т. к. не знакомый с темой читатель не поймет его без контекста. Такой способ представлять дела может завести намного дальше в искажении истории, что ныне в России запрещено законом, поскольку наносит вред интересам страны.
Уместно спросить, представляют ли эти грубые методы упомянутые интересы.
Как бы там ни было, распространяемая тиражом в 2000 экземпляров книга предлагает много примеров такого некритичного истолкования истории, в котором Зимняя война понимается как рациональная, если не необходимая политика советского руководства. Это достойно сожаления, т. к. авторы явно способны на лучшее. Вводная и заключительная статьи свидетельствуют о начитанности, даже написание финских имен в целом правильное, правда, иное, чем в документах.
Как пикантную деталь стоит упомянуть, что в обзоре 1936 г. используется термин «освободительная война», когда речь идет о событиях 1918 г.
Информация и мнения в национальной памяти
Говорят, что историю можно понять только смотря в сторону минувшего, но, к сожалению, люди обречены это делать только смотря вперед. Такова жизнь человека, с течением времени дела оценивают исходя из новой перспективы, но при этом те утрачивают свой первоначальный характер. Когда события прошлого в свете новой информации постепенно наполняются иным значением, элементы прежней действительности уничтожаются и уступают место новым. Результатом может оказаться миф, который был бы совсем не ведом жившим в свое время людям. Новая конструкция может быть основана на значительно лучшем знании действительности того времени, о котором идет речь, чем то, которым тогда обладали люди, но если она не способна передать потребителю правильное представление именно о мире человека того времени, она становится вводящей в заблуждение. У современности всегда своя собственная очередность и собственные верования, и они всегда отличаются от тех, которые были в прошлом. Историк должен понимать это очень чутко, чтобы не впасть в заблуждения.
Хорошим примером созданной историей конструкции является холокост. Вторая мировая война сейчас почти всегда изучается исключительно с такой перспективы, в которой холокост занимает особо значимое место. Вопросы о победах и поражениях Гитлера рассматриваются во все большей степени через призму холокоста, и эта перспектива постоянно распространяется и на время до прихода Гитлера к власти.
В этом, разумеется, нет ничего неправильного. Холокост по своим меркам — такая серия исторических событий, которая заслуживает того, чтобы быть в центре изучения Второй мировой войны. Хотя он как история является «конструкцией», я не видел ни одного самого закоснелого постмодерниста, утверждающего, что холокост «только» чистая конструкция среди всех других возможных. Конечно же, он не был фантазией.
Однако проблема состоит в том, что от нас требуется забыть, что «холокост» как таковой, каким мы его знаем, не являлся действительностью Второй мировой войны. Масштабы и систематичность уничтожения евреев не были открытием, сделанным внезапно только союзниками. Это было неожиданным также для многих немцев, а в целом и для всего мира. В нынешнее время стало обычаем относиться с иронией к мысли, что немцы не знали о случившемся с евреями. Однако также было бы серьезным заблуждением утверждать, что они знали о холокосте. О холокосте, в гораздо большей степени, чем о сталинском терроре, в тот момент событий никто не знал в том виде, в каком мы сейчас знаем.
Что-то, разумеется, знали. Насилие, которое осуществляют террористические режимы, последние далеко не всегда даже стремятся скрывать, но действительные чудовищные свидетельства в Советском Союзе были, например, получены только когда немцы начали изучать массовые захоронения. В Германии также истина открылась тогда только, когда концентрационные лагеря и лагеря уничтожения оказались в руках союзников. До распространения этих последних и неоспоримых доказательств имелась масса истинных, но также и неверных сведений, и это все понимали. В условиях тотальной войны пропаганда велась беззастенчиво, у критически мыслящего обывателя не было никаких оснований верить распространяемой противниками информации как соответствующей действительности. Холокост, как позже выяснилось, превзошел все, что могли бы живописать пропагандисты союзников. Хотя о нем и знали и о нем рассказывали, разобраться в информации, поступавшей со стороны противника, было крайне сложной задачей. Во Франции размышляли над отношением Свободной Франции и движения сопротивления к холокосту. В газете
Может оказаться с точки зрения нынешнего времени важным то, что когда-то знали? Полагаю, что да. Вопрос о «знании» и предположении во многих случаях, пожалуй, является существенно важным обстоятельством, определяющим то, как следует относиться к событиям прошлого.
Передачи военнопленных немцам, о которых в последнее время в Финляндии говорилось, являются подходящим примером событий, моральная оценка которых невозможна, если нельзя достоверно выяснить, чем они были обусловлены. Выяснение дел требует весьма обстоятельной и кропотливой работы в каждом отдельном случае и вовсе не обязательно, что проблема имеет свое решение. Никаких наблюдений общего плана в таких конкретных случаях недостаточно для вынесения оценки и морального приговора.
Но что тогда на общем уровне знали об отношении немцев — и финнов — к военнопленным? По крайней мере, в Финляндии разоблачение брутальности хвалящихся «цивилизованностью» корректных немцев было неожиданностью. Как явствует из дневников периода войны-продолжения Паасикиви, для старого государственного деятеля было шоком услышать, что нацисты в Норвегии пытали «заслуживающих уважения граждан, профессоров», подвергнув их порке кожаными ремнями. Так как информация представлялась достоверной, то Паасикиви был вынужден признать, что между большевиками и нацистами в действительности принципиальной разницы нет, хотя преступления последних, разумеется, по масштабам были менее значительны. Согласно исследованию настроений, производимому ставкой, только учиненное немцами в Лапландии заставило финских фронтовиков считать, что бывшие собратья по оружию не были «культурным народом», но были прямо сравнимы с большевиками. Это же пытались еще до войны сказать газеты, но, пожалуй, сказывалось кокетничанье с необычайной германской культурой.
В начале войны-продолжения, в 1941 г., немцы не были, однако, в публичной информации уличены в особо плохом, хотя во время кампании в Польше имели место жестокие злодеяния. Обвинения в воздушных бомбардировках не произвели, например, особого впечатления в Финляндии, в которой о них имелся свой опыт и даже у стороны, заявлявшей о своей принадлежности к так называемым демократическим силам. Связанные с политикой уничтожения народа преступления фактически, однако, уже набирали скорость. Операция «Барбаросса» была начата под знаком преступной войны-уничтожения, о чем свидетельствовал так называемый приказ о комиссарах. Жертвами массового уничтожения оказались также те миллионы русских военнопленных, которые в самом начале войны попали в руки к немцам и которых не могли содержать — явно и не пытались. Большевик, как сформулировал Гитлер в приказе о комиссарах, не был «товарищем» для немца и таковым бы не стал. Таким образом, борьба должна была вестись «с невиданной ранее непозволительной жестокостью».
В Финляндии обращением немцев с военнопленными в июле 1941 г. интересовался инспектор лагерей, который хотел услышать, как немцы обходятся с военнопленными, т. к. дело, как можно было предполагать, у них было поставлено как надо. Немецкий военный чиновник Рёссинг заверял, что дела в Германии в этой области действительно находятся в образцовом порядке. Так, например, питание пленных осуществлялось в соответствии с тем, откуда они были родом: поляки получали ржаной хлеб, а французы белый хлеб. Французам предлагалось также к еде вино, к которому они привыкли, и каждый пленный получал плату за сделанную работу, которая зависела от уровня дохода на родине. На пленных распространялись также общие законы о гарантиях от несчастного случая, и нормы пайка были приблизительно такими же, как у гражданских лиц.