Тимо Вихавайнен – Восточная граница исчезает. Два столетия России и Финляндии (страница 4)
Оставшиеся на несправедливой стороне границы
Озеро Киткаярви в Куусамо знаменито своей мелкой ряпушкой, которая чувствует себя хорошо только у финских берегов, хотя ей было бы легко подплыть к стоку на российской стороне. За этот упорный патриотизм ряпушка получила прозвище «киткаярвеский мудрец».
В ходе истории у ряпушки не было таких возможностей, как у людей, выбирать власть.
Российско-шведская граница 1721 г., т. е. примерно та же, что и нынешняя восточная граница Финляндии, рассекла населенную финнами территорию, но в некотором смысле это было уже давно сложившимся положением дел. Граница учитывала сферы интересов государств, а не границы этносов.
С точки зрения физической географии финляндско-российскую границу никогда нельзя было провести по так называемой естественной линии. В заросшей хвойными лесами северной территории было бы невозможно заметить границу без установленных человеком знаков. Хотя государственные границы значительно определяют состав населения, люди по обе стороны границы также относятся к тем же этническим группам. Так обстояло дело, особенно до XX столетия, в течение которого можно было наблюдать исключительно большие перемещения населения и миграционные течения, этнические чистки, полностью изменившие ситуацию.
По обе стороны границы в разные периоды истории давало о себе знать желание сделать эту границу «естественной». Уже шведский король Юхан III в XVI в. хотел иметь выход к морю, т. е. вплоть до Белого моря. В 1800-х гг. Александр I передвинул границу к другому морю, т. е. к Ботническому заливу. Когда рухнула Российская империя и большевиками был провозглашен принцип самоопределения народов, многие в Финляндии сочли, что это касается и их. Подразумевалось, что это затрагивало также проживавших по другую сторону границы восточных карел. Намечавшаяся в 1900-х гг. «Великая Финляндия» означала бы перенос границы к Белому морю, но политическая конъюнктура этого не позволила. Во всяком случае, Тартуский мир 1920 г. провел государственную границу России в очередной раз далеко восточнее относительно «естественного» Ботнического залива, снова туда же, где граница культур фактически существовала уже столетия, оставив восточных карел под «подолом» России.
Мысль о единстве финнов и (восточных) карел возникла где-то в середине позапрошлого столетия, став в начале 1900-х гг. новой значительной идеей, имевшей политические последствия. Ранее это единство вовсе не было аксиомой, если даже кто-то считал его действительно существующим.
Генетическое единство финнов и восточных карел в свое время считалось очевидным, хотя современные генетические исследования приводят нас к тому выводу, что даже в Финляндии нет общей генетической финской нации, не говоря уже о том, что есть некое генетическое «угро-финское» единство. Очевидно, известное генетическое единство имеется, скорее, между восточными финнами и восточными карелами, чем между вообще финнами и восточными карелами.
В Финляндии почти не известно, что в России вообще считается, что великорусский народ образовался от слияния славянских и финских племен. Мы, таким образом, с русскими братья по крови. Древняя история России, описанная в хрониках Нестора («Летопись временных лет»), рассказывает, что когда на Русь были приглашены варяги, то их пригласили чудь, словены, кривичи и вепсы (весь). Иными словами, в образовании русского государства участвовали два финских племени, из которых одно было упомянуто первым и, возможно, было инициатором. Без преувеличения можно констатировать кровное родство финнов и русских, в частности, генетики наблюдают общие элементы, имеющие распространение на территории севера по все стороны границ Швеции, Финляндии и России. С другой стороны, различия между восточной и западной границами Финляндии, кажется, в генетическом отношении более существенны, чем различия с живущими за восточной границей соседними народами. Быть может, граница между востоком и западом проходит в тех краях, где проходила граница Ореховецкого мира, который разделил Финляндию на территории черствого и мягкого хлеба. На самом деле эта граница может восприниматься как пространственная граница мировых культур: на востоке говорят (говорили) о «(т)чаечке)», когда речь шла о чае. Слово cha восходит к временам китайских мандаринов и пришло в Восточную Финляндию через Россию. На западе же говорили о тее, что восходит к обычному словоупотреблению китайского Кантона, и, разумеется, было привезено на английских парусниках или собственно финских судах в Европу, а оттуда в балтийские порты.
Но значение этой границы не стоит преувеличивать. Подлинная разделяющая людей граница в целом проходила там, где менялись сферы власти государств и где столетиями сохранялись вероисповедные различия и различия в подданстве. Финский профессор Матти Клинге сформулировал мысль о двух Финляндиях, из которых одна была морской и на западе ориентированной на Стокгольм Финляндией, вторая же — восточной Петербургской Финляндией. У этих двух Финляндий, по мнению Клинге, не было очень много общего до того, как железные дороги создали физическую связь, а народные школы — дух. Взгляд Клинге интересен и во многих отношениях плодотворен, но если внимание сосредотачивается на этой границе и о существовании восточной границы Финляндии забывается, то определенно недооценивается та стена, которая отделяла Финляндию от Востока. По сравнению с ней разница между Восточной и Западной Финляндией или же между Финляндией и Швецией — ничтожна.
Однако если размышлять именно об объединяющих людей факторах и искусственности политических границ, то можно констатировать, что финны и проживавшие по другую сторону границы карелы и русские были (и остаются) объединены многими другими факторами, помимо природы и генетики. Природа, со своей стороны, диктовала те способы деятельности и формы культуры, которые находили применение по обе стороны границы. Способы ведения сельского хозяйства, жилье, побочные промыслы и даже культура еды на этих северных землях формировались схожим образом. Жители Финляндии, прежде всего, Восточной Финляндии и Северной России, не найдут ничего нового и удивительного, посещая этнографические и краеведческие музеи соседей.
В Восточной Карелии финнам, кроме того, покажется знакомым язык. В северной части Восточной Карелии говорят на так называемом настоящем карельском языке, который довольно близок к нормальному финскому и вполне понятен финнам. Южнее, на восточной стороне финской границы говорят на олонецком диалекте карельского языка, на так называемом ливском языке, который более далек от финского, но все же он явно настолько близкий родственный язык, что его можно считать наречием финского языка, как раньше и принято было делать. Проблема скорее в определении, чем в объективном характере различия.
Даже если учесть эти естественные объединяющие факторы, все же более заслуживает внимания то, насколько резка и высока, все-таки, граница между Финляндией и Россией на протяжении всей истории. Восточную границу Финляндии, которая за исключением чуть менее сотни лет была северо-западной границей России, с полным основанием можно считать именно границей Востока и Запада, она в действительности была таковой. Раскол христианской церкви на восточную и западную в 1054 г. постепенно перерос также в политическое противостояние государств, находящихся под их «подолом». Западная, т. е. католическая церковь относилась временами к восточной, т. е. к православной церкви как к врагу Креста, сравнимому с язычниками и мусульманами. Отношение восточной церкви к католицизму, а позже к протестантизму было схожим, даже более жестким. Характерно, что национальный герой России святой Александр Невский приобрел свою славу благодаря тому, что спас Русь и ее православную веру, одержав победу именно над исповедующими католицизм врагами — как над немецкими рыцарями-меченосцами, так и над шведами; а не за победу, например, над язычниками, а позже мусульманами — монголами и татарами, с которыми он даже заключал союзы. В этом случае возможные границы диктовались тем обстоятельством, что он этими последними ничего не достиг на этом направлении, т. к. сражениям предпочитал политику приспособления, которая может быть сравнима с известной позже у нас «финляндизацией».
Во всяком случае, именно Александр Невский удостоился чести стать символом России при голосовании по проекту «Имя России» в 2008 г. Таким образом, он, сражавшийся против западного мира за свою веру, символизировал Россию. Образ героя можно оценивать как оборонительный и отражающий блокадный менталитет русских. Если Финляндии опасность всегда грозила с востока, Россия испытывала угрозу со всех направлений.
В Средневековье и еще в XVII столетии, а на самом деле до XIX в. религиозные преграды были исключительно важны на государственном уровне. На уровне народных масс это явление существовало еще в XX столетии. До Петра Великого Московская Русь была закрытой страной, которая верила, что является единственной представительницей чистой христианской веры, не признавала крещения католиков и протестантов. Иначе говоря, те не считались правильно крещенными. В России считали иностранцев или немцев «нечистыми», их право передвижения было ограниченным. В Москве они жили в собственном «гетто», в Немецкой слободе. Православный русский не мог в XVII столетии даже есть в обществе немцев, не говоря уже о том, чтобы пригласить его в свой дом. Заразительное влияние «неверных» требовало освящать заново те места, которые они осквернили своим присутствием. Русские не могли свободно выезжать в другие страны, в которых, как они считали, научиться было нечему, за исключением ереси и пагубных обычаев. На Западе русских считали в целом коварными, т. к. западный еретик не являлся, с точки зрения русского, полноценным человеком и клятва для него не была святым делом.