Тимо Вихавайнен – Восточная граница исчезает. Два столетия России и Финляндии (страница 27)
Толстой действительно остался под революционной лавиной, его евангельское непротивление злу крайне мало подходило тем сторонам гражданской войны, которые в середине 1918 г., наконец, приготовились выпустить кровь друг из друга. Толстой, как и вся российская интеллигенция, в широком смысле принадлежал к самым первым жертвам революции, уже никогда не вернувшим себе былого значения. Вождь кадетов Павел Милюков еще так недавно заявлял, что «слева нет врагов». Когда свергли самодержавие, то увидели, что все самые решительные враги либеральной интеллигенции были именно там. Оппозиция была недопустима, и большевики задушили ее в самом начале, в соответствии со своими способностями. Газеты были конфискованы, люди арестованы и казнены, выбранное на основе всеобщего и равного избирательного права Учредительное собрание — распущено. Взывание к принципам свободы, права и правды не помогало. Новая власть ясно показала, что она не признает никаких принципов, если они не приносят пользы ее делу. Интеллигенция жаловалась и протестовала. Одни переходили к активному сопротивлению, другие подчинялись. Во всяком случае, вся интеллигенция как социальная группа была объявлена подозрительной, и новая власть держала ее в ежовых рукавицах. С моральной точки зрения это направленное против «друзей народа» угнетение, разумеется, было невыносимым, но большевики открыто заявляли, что полагаются только на насилие и будут без пощады прибегать к нему.
Толстовцы и в Финляндии в 1917 г. испытали, что пришел их час. Теософ и толстовец-анархист Жан Болдт проповедовал у дверей кафедрального собора и с церковной кафедры. Заглянул сюда и известный писатель Арвид Ярнефельт, которому пришлось заночевать на соломе в полицейском участке. В конце концов, Болдта заключили в психиатрическую лечебницу. «Красная» власть не оказалась для толстовцев лучше прежней. Отказывавшиеся от оружия братья Исохииси[26] были казнены.
Клявшийся именем Толстого Илмари Кианто теперь бодро забыл про принцип ненасилия и отправился на поле брани. Особенно хорошо известен его призыв убивать «волчиц», т. е. служивших в Красной гвардии женщин. Менее известно его натуралистическое описание войны Elämän ja kuoleman kentiltä («С полей жизни и смерти»), в котором можно увидеть натуралистическое неприятие. Отказавшийся в свое время от военной карьеры Кианто теперь считал своей обязанностью после гражданской войны продолжить борьбу в Беломорской Карелии, куда он отправился в военную экспедицию добровольцем. В.А. Коскенниеми был судьей по государственным преступлениям, а Эйно Райло счел винтовку подходящим товарищем и дополняющим перо рабочим инструментом, с которым он начал борьбу за освобождение Финляндии. В фельетоне «Хвала моему оружию» он писал в 1918 г.: «Вы — братья, перо и винтовка! Непроглядная ночь наступает в моей душе, когда я вспоминаю то состояние упадка, в котором перо в моей стране так часто оказывалось. Те посрамление и смерть, которые означает винтовка, все же являются меньшим разрушающим душу и тело ядом в сравнении с тем, который вытекает из держащей перо мерзкой души...»
К этим наиболее видным представителям лжи принадлежал, по мнению Райло, Алгот Унтола[27], он же Ирмари Рантамала, который во время гражданской войны писал страстные, едва ли не сумасшедшие и, бесспорно, мало отвечающие действительности статьи в газете
Райло провожал Унтола на корабле, отвозившем того из Хельсинки в Свеаборг. По каким-то причинам Унтола-Рантамала оказался в воде, и его застрелили. Это событие явно было частью той большой хирургической операции, которую Райло требовал провести с помощью оружия в Финляндии. Эта ненависть оказалась здесь конкретно направленной против Унтола как символа «красности».
Толстовство представляло собой суть русскости, как его теперь понимали, и оно было тем духом и заразой, который олицетворяли поднявшие восстание красные.
Райло, Вилкуна и товарищи считали, что большевизм является исключительно российским явлением и что Толстой представлял тот же самый дух. В этом они не были одиноки. Под этим подписались бы многие представители российской интеллигенции. Для них, разумеется, это не означало, что все русское само по себе является дурным, для них оно означало только тот особый сорт зла, который телесно присутствует именно в русском типе.
Для финской интеллигенции 1918 г. и анархия предшествующего года стали, однако, огромным водоразделом в отношении к России.
Как уже отмечалось, отношения эти осложнялись еще с конца XIX столетия, но это касалось, прежде всего, российской власти и присущего ей в целом национализма. С представителями российской интеллигенции финские коллеги взаимодействовали хорошо, хотя связи и были довольно тонкими, как и сам слой интеллигенции.
Февральская революция, казалось, сделала совместное существование возможным. Финны разработали законопроект о новых отношениях России и Финляндии. Их намерением было сохранить связь с метрополией, хотя практически все властные полномочия во внутренних делах оставались у Великого княжества. На самом деле правительство Керенского одобрило этот закон едва ли не как свой последний акт. Финляндия, таким образом, не стремилась стать независимой. Так считали ее ответственные представители еще до октября.
Стать независимой Финляндию вынудила большевистская революция. Было невозможно даже представить верховную власть большевиков над Финляндией, в которой имелось буржуазное правительство (по крайней мере, по мнению буржуазии). Как известно, радикальные социалисты были иного мнения и опирались на Петроград, их большевики рассматривали теперь как единомышленников, хотя в более мирные времена стремились поддерживать некоторую дистанцию.
Случай упускать нельзя, и руководство социал-демократической партии вообразило весной 1918 г., что такой случай представился. Из Петрограда получили оружие, из русских частей прибыли добровольцы, которые могли обращаться с артиллерией, и Совет народных комиссаров с готовностью признал финский Совет народных уполномоченных, как только тот был создан.
Была ли эта война освободительной? Это спорная тема, т. к. в боях приняло участие сравнительно незначительное количество русских. Война с обеих сторон в основном велась силами самих финнов. Все же нельзя оспаривать того факта, что необходимой предпосылкой войны оказалось предоставленное русским оружие. Но намеревались ли красные снова присоединять Финляндию к России? Они ведь заключили с ней договор, в котором «Финляндская социалистическая республика рабочих» оставалась независимой.
На переговорах даже спорили о границах и отказались от автоматического предоставления русским прав гражданства в Финляндии, хотя финны получили таковые в России. Уступкой все же было представление таких прав на возможно более легких условиях.
Было ли это изменой стране? Красные, бесспорно, были виновны в государственной измене после того, как предприняли мятеж, но «красная» Финляндия ставила все же целью сохранение независимости, по крайней мере, более независимой, чем Великое княжество весной 1917 г., в которой действовал закон о равноправии 1912 г. Она была даже более независимой, чем это предполагалось буржуазными кругами в подготовленном для Временного правительства и позже в одобренном новом договоре об отношениях Великого княжества и метрополии.
Стоит еще вспомнить принятый весной 1917 г. закон о власти и то, что правительство Керенского распустило сейм при поддержке буржуазных сенаторов. Красным отнюдь не недоставало воли к независимости! Несмотря на это, остается бесспорным, что в 1918 г. с «белой» стороны на дело смотрели следующим образом: красные изменили собственной стране и стремились побрататься с чужим государством-угнетателем — врагом своей страны, губителем ее национальной идеи.
Была ли логика в том, что большевики, признав независимость Финляндии, стали ее угнетателями?
Есть основание проследить ход мыслей в то время белых сторонников независимости. Они уже годы, даже десятилетия жили под российским гнетом и угрозой, и им казалось, что наступающая русификация вот-вот одержит решающую победу. Финские возможности для выживания были незначительными, но русские порой считали нужным говорить тем, кто пытался напомнить, что Россия отнюдь не непобедима, — Россия все еще сильна для того, чтобы победить Финляндию. Таким образом, русские отклоняли протесты финнов, завладевали их правовой системой через какую-нибудь «закавыку» в порядке представления законов и в законе о равноправии. Многие финны считали, что сопротивление только ухудшит дело, не говоря уже о таких действиях, как носившее характер государственной измены егерское движение.
И вот, внезапно, Финляндии выпадает чудесное спасение. Поддерживаемая миллионной армией Россия рухнула. Но и Финляндия рухнула как государство в то же самое время. Этот крах означал, однако, что пресвятая пограничная преграда между финнами и русскими была уничтожена. Впрочем, это касалось только «хулиганских» элементов среди финнов и русских. В России они вместе с большевиками вели целеустремленную агитацию, которая привела к анархии и грабежам. В Финляндии эти элементы увлекли с собой социал-демократическую партию, т. к. ее руководство не смогло взять на себя ответственность за сохранение социального мира, а последовало за преступными и своевольными элементами. В революцию партия входила нехотя, что не уменьшало безрассудность дела, как констатировал Энтони Аптон. На происходившем сказывался и вызванный большевистским переворотом массовый психоз, но вера в решающее значение помощи соседа, пожалуй, была преступным и чрезвычайно гибельным решением великих агитаторов. 25 января 1918 г., когда восстание в Карелии уже началось, Эйно Райло писал о гражданской войне как о единственном средстве спасения для народа, часть которого оказалась жертвой «страшного сифилиса нашего века», заключила союз «с насильником своей матери, предложила ему свою невесту и сестру, заняла у него орудия убийства и принялась вместе с ним уничтожать собственную родину».