Тимо Вихавайнен – Восточная граница исчезает. Два столетия России и Финляндии (страница 21)
Во время пребывания Желиховской в Тампере там находился в инспекторской поездке генерал Гончаров, с которым писательница познакомилась еще в Гельсингфорсе и имя которого она позже использовала также в Нокиа, около Тампере. Оно действительно стало паролем «Сезам, откройся», который заставил дирекцию завода быть очень обходительной. В разговоре использовался, правда, немецкий, т. к. владевший русским директор находился теперь в свите Гончарова.
По пути Жениховская посетила еще несколько мест, из которых Ауланко произвел на нее особенно благоприятное впечатление. Однако везде проблемой оставалось слабое или незначительное знание населением русского языка. Это вовсе не объяснялось русофобией. Например, священник православной церкви в Хямеенлинне заверял, что православные обряды никак не нарушаются и что он ведет службы также и на финском языке. Большую часть православных в Финляндии составляли финны, а не русские. Проблемой прежде всего являлось то, что общины и русские школы были очень бедны.
Постоянным читателям «Московских ведомостей» местная ситуация, бесспорно, казалась в этом отношении исключительной, т. к. у газеты в обычае было добросовестно сообщать о различных происходящих в Финляндии притеснениях русских и религиозных нарушениях, как, например, о входе в храм в головном уборе и с зажженной трубкой или об оскорблениях священников и прочих неприятностях. О более волнующих происшествиях также писали: рассказывали, что финские солдаты подожгли икону; в пьесе писательницы Минны Кант насмехались над православной верой, когда говорили об иконах Олонецкой церкви; и, как своего рода предел всего, газета приводила пример, как присутствовавший на учениях финляндской гвардии писатель при продвижении на восток вдруг почувствовал «вредный запах рюсся». Для достоверности фраза была воспроизведена и по-фински.
Репортаж Желиховской вполне подходил для общей линии «Московских ведомостей», т. к. в нем подчеркивалась языковая обособленность пограничной территории и дискриминация русских и русского языка в Великом княжестве. Однако тон писательницы не был особенно гневным, у нее нашлись слова признательности в оценке тех дел, которые она сочла положительными. В целом репортаж способствовал, однако, упрочению того предвзятого мнения, которое уже сложилось у читателей националистической прессы и не всегда было вполне достоверным.
Толстой в Финляндии и в России
Финны хорошо знают Льва Толстого, этого «Большого рюсся», этого «старика из Ясной Поляны», как именовал его в своем талантливом фельетоне лауреат Нобелевской премии Ф. Э. Силланпяя. Финны с особым вдохновением читали «Войну и мир», «Анну Каренину» и многие другие его сочинения. Хорошо известно, что финны иногда отправлялись в паломничество в Ясную Поляну, что Арвид Ярнефельт учился у великого старика, бросил свою барскую жизнь, занялся ремеслом сапожника помимо литературного творчества.
Но Толстой был значительно больше, чем тот одетый в крестьянский армяк граф, который хотел вспахивать землю, как крестьянин, и восхищался простым народом и его подлинными и неиспорченными обычаями. Толстой был не только пацифистом, но также старым воякой, чей патриотический дух страдал, когда российская армия скверно выполняла свои задачи.
Толстой, разумеется, более велик и сложен, чем собрание его сочинений. Неспроста сэр Исайя Берлин в своем известном эссе «The Hedgehog and the Fox» пришел к тому выводу, что Толстой отнюдь не был ежом, способным только на один трюк. Он был скорее лисой, знавшей бесчисленное количество трюков.
В творчестве Толстого мы можем увидеть сильную любовь к родине и искреннее уважение к русскому человеку. Простой крестьянин Платон Каратаев учит франта из высшего света Пьера Безухова лучше понимать жизнь, чем самые умные книги. Левин в «Анне Карениной» испытывает глубокую связь с природой и народом, когда занимается простым физическим трудом в поле. Истинный Бог пребывает в самом человеке, не в храме и его лживых ритуалах. Во всех самых обычных людях присутствует кроме неба и тайн религии также и ад. Смерть обычного человека Ивана Ильича обычна сама по себе, но также вместе с тем это ужасающая история.
Толстой был анархистом, что знает каждый. В своей повести «Хаджи-Мурат» он описывает, насколько абсурдно, что живущее в собственном иллюзорном мире государство считает себя правящим миром. Указ императора бесчувственно и безнравственно предписывает уничтожение народа, когда у монарха нет даже примерного представления о том, как его приказ будет выполняться и какие события последуют. Действительность превосходит все худшие ожидания, она ни во что не вмещается. Человек, который считает, что он управляет событиями, как Наполеон под Бородино, в действительности представляет собой полный нуль. То, что происходит, происходит независимо от человека, и то, что во всем есть великое, остается вне его человеческого разума. Действительность открывается только смиренному наблюдателю, у которого нет иного стремления, кроме любви, и который бескорыстен.
Родство идей Толстого с восточной философией очевидно. Человека ведет вперед безрассудный инстинкт. Он всегда желает того, что недостижимо, и в основе всех несчастий и ложных представлений лежит желание — своевольное отношение к объекту. Того, что желается, недостаточно таковым, каково оно есть, им желают владеть и его желают подчинять. Уже чистого желания достаточно, чтобы исказить объект, а при этом и сам субъект. Счастье возможно лишь тогда, когда желание заглушено. В восточной философии это называется нирваной. В Европе Шопенгауэр придал этому значимость способа приближения. Парадоксально, но Махатма Ганди, который в принципе мог почерпнуть основы толстовского учения из родной почвы, вдохновение для своей программы ненасильственного сопротивления получил именно у Толстого.
Резко настроенный в старости против государства и церкви, Толстой оказался с ними, что вполне понятно, в очевидных конфликтах. Православная церковь не могла перенести того, что ее священные обряды именуются насмешкой над Богом. Государство не могло стерпеть того, что Толстой призывал соблюдать изначальное учение христианской веры и запретил убивать и приносить клятвы.
Смерть Толстого в результате его драматического ухода лишний раз сделала его известной во всем мире личностью. Он был высоким моральным авторитетом для многих людей во всем мире, и в Финляндии у него имелась целая группа страстных последователей: как писателей и людей практических профессий, так и совершенно обычных людей, которые жаждали истины и справедливости, но утратили веру в учение церкви. Не только Арвид Ярнефельт восторгался Толстым, имелась большая ватага других, среди которых в первых рядах были писатели правого крыла Коскенниеми и Талвио, Кианто и Вилкуна. Эйно Райло также высоко чтил классика.
В своем максимализме Толстой был великим революционером. Не случайно, что мастера очень ценил Владимир Ильич Ленин, который, разумеется, с другой стороны, презирал полную непрактичность Толстого и его неприятие насилия. Сам революционер, т. е. как создатель направленного против любых авторитетов настроения, Толстой, напротив, даже с точки зрения большевиков, был вполне пригоден. Не случайно ведь его в свое время причисляли к великим революционерам России, даже точнее — к группе родоначальников.
Что касается самой революции или, скорее, духа революции, то имелся широкий водораздел между финнами и русскими. Граница проходила, разумеется, не там, где проходила граница между двумя нациями. У Толстого как российского революционера имелся как бы плацдарм в Финляндии, который неожиданно сильно расширился в неспокойный 1917 г. и на который опирался кровавый мятеж 1918 г.
Отношение многих финнов к Толстому определялось в большей или меньшей степени тем революционным радикализмом, который со временем стал центральной частью учения Толстого. Не было единого мнения о средствах. У Толстого-лисы русские находят вообще все, в чем испытывают потребность. Под чарами мастера оказался в свое время Максим Горький, тянувшийся к высоте ученик Ницше, героями которого были босоногие нищие, цыгане, представители люмпен-пролетариата. Горький считал, что следует искать высшую правду, улучшить мир в безжалостной борьбе — разовым революционным переворотом. Те, кто пытаются уклониться от этого диктуемого неизбежностью окончательного решения, являются дезертирами, которых Горький клеймил самыми плохими словами, допустимыми среди российской интеллигенции. Он называл их мещанами.
Когда истина определяется таким образом, то и судьбой Толстого было оказаться в презираемой группе, по терминологии Горького, мещан. Ведь он провозглашал, что зло нельзя побороть злом, а это означало борьбу без конца. У Толстого была еще одна важная идея, касавшаяся сексуальности, — он относился к ней принципиально отрицательно. Телесная любовь в романах Толстого — чистая мука, где разрядка не приносит удовлетворения. «Анна Каренина» по непонятной для меня причине была названа великим романом о любви. На самом деле речь идет о мрачном осуждении сексуальности.
Как бы там ни было, Толстой стал ключевой фигурой для такого явления конца XIX в., которое известно как декадентство. В противоположность тому, что можно было бы вообразить, декадентство отнюдь не было только неудержимым развратом или половой извращенностью, каковой также считался гомосексуализм. Декадентство было также той же перверсией, когда женщина и мужчина жили вместе без секса. В «Крейцеровой сонате» Толстой прямо исходит из того, что сексуальность омерзительна и является по природе бесовской силой, которая портит образ женщины в уме мужчины и превращает женщину в развратное существо, которое оголяет свою грудь и плечи и подчеркивает свой зад, чтобы возбудить мужчину. Большая часть западного искусства, по его мнению, в конечном счете только служит разврату и сладострастию. Действительно ли человек должен стремиться, помимо добра и истины, также и к красоте? По мнению Толстого, нет. Красота женщины, апофеоз красоты, в конце концов, только западня и мука, как ее описывает Проповедник.