Тимо Вихавайнен – Восточная граница исчезает. Два столетия России и Финляндии (страница 18)

Напротив, то основное, что чтится в народной памяти о вражде, пришло время забыть. Стихи Рунеберга напоминают только о горе и вражде. Пушкин же, напротив, протягивал руку примирения и в своем «Медном всаднике», обращаясь к Финляндии, писал: «Вражду и плен старинный свой пусть волны финские забудут и тщетной злобою не будут тревожить вечный сон Петра!». Так же великий народ России не таит злобу, но зовет все народы, ищущие безопасного места, под защиту могучих крыльев Орла для совместной культурной работы и государственного строительства. Пришло время забыть сказки и повзрослеть. Пришло время здраво оценить ситуацию и приступить к искреннему сотрудничеству — так заканчивал автор.

С «общегосударственной» точки зрения, которую выражал Бородкин, это было само по себе обоснованным и разумным. Многие наблюдения о мифах финской истории были весьма меткими. Финляндию и Польшу в российских националистических кругах неспроста сопоставляли. Обе были в отношении России по другую сторону культурной границы, и мысль об общем, ориентированном на всю империю патриотизме, представлялась в этих окраинных странах утопией.

Миф об исключительном мужестве финнов и о том, что представители этого избранного народа часто побеждали даже десятикратно превосходящие силы, был, правда, художественным вымыслом, «сказкой», которую сочинили Рунеберг и Топелиус, заклейменные в глазах русских патриотов как разрушители и саботажники общегосударственного мышления. Такие мифы, однако, способны превращаться в прогнозы. Кажется, правда, во многом благодаря им народу Финляндии в значительной степени не хватило в один важный исторический момент способности к самокритике и реалистичной оценке ситуации и тем самым получить самоуверенность, которая поможет творить чудеса.

У так называемого чуда Зимней войны исторические корни. Слова шведского наблюдателя, что в 1940 г. «на Карельском перешейке победил фенрик Стооль», едва ли можно считать полным искажением действительности, хотя финны, в действительности, там победы не одержали.

В качестве туриста в Петербурге

Петербург, Pietarpori был, как известно, судьбоносным для финнов городом, который, как верил уже Хенрик Габриель Портан, влечет Финляндию за собой, что позже и произошло. Спесивый русский протолкнулся к морю, к Финскому заливу и написал на своей памятной медали жителям края: Finniä, ессе tridentein[23]. Эта ситуация близка к той, которая позволила в свое время австрийцам потребовать, чтобы швейцарцы ломали шляпы перед господствующим народом.

В действительности море оказалось своенравным. Несмотря на свою тесноту и отчасти благодаря ей Финский залив и Балтийское море могли и бросить вызов. Шведский флот, особенно в союзе с английским или немецким, доставлял российским стратегам головную боль в XVIII и XIX столетиях. В войне Густава III только счастливая удача и неумелость противника спасли Петербург от большой опасности. Англия и Франция бесчинствовали на Балтике во время Крымской войны как душе вздумается. Одна Германия была опасным противником в период Первой мировой войны, хотя Россия владела Аландскими островами и держала основные силы флота в Гельсингфорсе, готовая отразить возможное нападение на Петроград. Во время Второй мировой войны Германии и Финляндии (!) в довершение всего посчастливилось запереть весь Краснознаменный Балтийский флот в огромном стальном мешке в самом конце Финского залива, приблизительно в том самом месте, для которого справедливо использовалось название «Маркизова лужа». Это была территория для маневров флота, которая получила свое название в память о морском министре маркизе де Траверсе, служившем также комендантом Роченсальма (Котка).

Петербург всегда был для финнов значимым городом. С перешейка туда ездили постоянно. Из Восточной Финляндии и понемногу из других мест в Петербург начали ездить в поисках работы более или менее постоянно. Количество проживавших в XIX столетии в Петербурге постоянно и официально — «по паспорту» — подданных Великого княжества все росло и достигло почти двадцати тысяч. В условиях того времени это было очень много, т. к. урбанизация в самой Финляндии находилась еще в детском возрасте. Кроме того, в финских городах по большей части говорили по-шведски, в том числе и в Гельсингфорсе, в котором из 23 000 жителей в 1875 г. только около трети говорили по-фински. Количество говорящих в Гельсингфорсе по-русски достигало тогда примерно 10%, остальные, разумеется, говорили по-шведски, как и на всем побережье с незапамятных времен. Говорящее по-фински население стало составлять большинство в Гельсингфорсе только в начале XX в. В XIX столетии по-фински говорила только сельская глубинка. Как «финский» город Петербург, таким образом, также был очень значимым.

Многие из петербургских финнов в XIX в. говорили по-шведски, если они принадлежали к приходу Святой Катарины. Финский приход Святой Марии со своей стороны стал значительным центром феннизации, в котором была основана финская высшая школа еще до того, как таковые появились в самой Финляндии. Благодаря рвению педагога Уно Чюгнеуса, бывшего ранее священником на Аляске, в имперской столице развивалось дело просвещения на финском языке. Потом же Сюгнеус стал основателем системы финской народной школы, ее «отцом».

Феннизация в Петербурге была видимым и сама по себе четким элементом. Многоязычие петербургского большинства было довольно относительным, т. к. из 1,2 млн жителей по переписи 1897 г. почти 86,5% были русскими. В то время, во всяком случае, иначе чем сейчас, в Петербурге имелось значительное немецкое меньшинство, 4%, т. е. около 50 000. Количество финнов исчислялось одним процентом, но помимо этих зарегистрированных по-фински говорило, разумеется, стотысячное ингерманландское население окрестностей и постоянно прибывавший в город с перешейка и из разных мест Восточной Финляндии и не регистрируемый в паспортном столе народ. Кроме того, 0,3% городского населения были «шведами» — по большей части родом из Финляндии.

Говорилось, что в Петербурге финн мог быть как дома и получать все ему требуемое, используя только финский язык. Железная дорога в Финляндию и Финляндский вокзал находились даже в собственности Великого княжества. В известных местах, между прочим, на так называемой Выборгской стороне финны жили довольно тесной общиной. На финском языке выходили газеты, печатались книги, даже Финский народный календарь, в котором легко можно было найти адреса соотечественников, объявления о театральных постановках и многочисленных обществах, не говоря уже о религиозных службах.

Отношения Великого княжества и столицы стали теснее, когда в 1870 г. начала работать железная дорога Рийхимяки — Петербург, которая соединила Питер с Хельсинки. Стратегически важная для империи дорога проходила довольно далеко вглубь страны, чтобы можно было осуществлять в случае надобности переброску войск, избегая при этом исходящей с моря опасности. Во всяком случае, она сделала возможным переброску из имперской столицы в Гельсингфорс десятков тысяч людей за десять часов и еще более быстро. В пути делали остановку на вокзале Кайпиайнен, чтобы с удобством перекусить. Уже не нужно было замечать распутицу, шторма и иные непредвиденные явления природы, которые могли сделать морское плавание кошмаром, а поездку в повозке — долгим и тяжелым испытанием. Предложение породило спрос, а вдоль дороги по перешейку появилось большое количество русских дач. Когда Финляндия стала независимой, морское побережье перешейка находилось скорее в собственности российских, а не финских граждан. Земля была продана. Это обстоятельство, а также стратегические соображения побудили имперских чиновников прийти к выводу, что южные волости на перешейке следует отделить от Великого княжества и присоединить к метрополии. Для финнов это было кошмаром, который они сами себе устроили.

Во второй половине XIX в. дали о себе знать два важных явления — мегаполисы и массовый туризм. Для финнов наиболее близким мегаполисом был Петербург, численность населения которого достигла в середине века полумиллиона человек, а к 1910 г. — почти 2 миллионов. Это означало, что город стал входить в избранную гвардию немногих европейских и мировых мегаполисов. Гельсингфорс также рос, в 1910 г. численность его населения достигла 119 000 человек, и в тогдашних условиях он стал небольшим крупным городом.

Мегаполисы представляли собой новую форму жизни, которая в других местах не встречалась. Современный образ и темп жизни и удовлетворения повседневных потребностей, анонимность отношений людей, современный темп жизни, индустрия развлечений служили постоянными импульсами, все здесь резко порывало с сельской жизнью и, по мнению многих, не в лучшем отношении. Во всяком случае, мегаполисы уже сами по себе принадлежали к эпохе новых людей, и вообще можно утверждать, что происхождение всех новых достижений человечества, хороших и плохих, следует искать именно в них. Туристы, которые странствовали в ностальгическом мире природных чудес и руин, начали теперь проявлять интерес и к объектам в мегаполисах. Международные выставки и другие крупные выставки, которые во всех мегаполисах начали проводиться после мировой выставки в Лондоне в 1851 г., были нацелены на привлечение туристических потоков.