Тим Яланский – Печальные звёзды, счастливые звёзды (страница 9)
Капитан кивнул. Инга бросилась к Андрею.
— А вас, глюк Дет Моесс, я задерживаю для препровождения на Калипсо. Вам надлежит последовать за мной.
Красный человечек неохотно поднялся с пола, отряхнул колени.
— А с ним всё будет нормально? — запереживала Инга. — Попасть на Новый год в тюрьму, это же совсем скучно и неинтересно.
Сне Гурка сердито посмотрел на неё:
— Ничего, он уже привык, — капитан обратился к Андрею и Рите: — Есть ли у вас претензии к галактическому патрулю?
Андрей растерялся, потом качнул головой. Капитан удовлетворённо выдохнул:
— Хорошо. Согласно протоколу, я должен произвести зачистку территории…
— Я возражаю! — сообразил Андрей. — Зачистка территории вызовет с моей стороны недовольство действиями галактического патруля и претензии.
Капитан задумался. Острые уши с чёрными кисточками на концах дёрнулись. Андрей выпрямился, прижимая к себе жену и дочь. Из комнаты доносилось пение мамы и Ивана Ивановича. Хоть кому-то удалось отпраздновать этот Новый год как положено.
— Хорошо. Во избежание разрастания галактического конфликта принимаю ваши возражения относительно зачистки территории. Всего вам доброго, — капитан Сне Гурка решительно направился к глюку, на руках контрабандиста мелькнули наручники.
— Стойте! — Инга метнулась к нему. — А сколько тебе ещё отбывать осталось?
— В твоём летоисчислении три года, — прищурился глюк. — Если за побег больше не впаяют.
Он вздохнул и жалобно посмотрел на капитана.
— А как освободишься, прилетай к нам, а? В Новый год. Прилетишь? Нам ведь столько всего надо выяснить, — девочка растерянно оглянулась на родителей: — например, отчего ваши имена нам так знакомы, но произносим мы их неверно. И почему ваши капсулы похожи на ёлочные шары, или наши ёлочные шары — на ваши капсулы. В этом же точно есть какая-то загадка!
Глаза девочки горели.
Дет Моесс с сомнением пожал плечами. Инга не унималась.
— И вы, товарищ капитан, и ты, Зуяба, прилетайте к нам, а? Вы ведь всё равно патрулируете нашу Солнечную систему и скучаете там, на орбите.
Капитан усмехнулся уголком рта: это аборигенская девочка определённо напрашивается выведать галактические тайны. А, может, даже уговорить его махнуть на Юпитер или сунуть нос в соседний сектор. Хватит уже того, что после очистки воздействием гриоскопа эта землянка или искриться станет как лампочка, или летать. Изменение структуры полей на примитивных расах исследовано плохо, и осложнения могут быть всякими. Хвала галактике, когда это выяснится, они уже будут далеко, и взрослые аборигены не смогут на них пожаловаться.
Капитан вздохнул, давя в груди нехорошее предчувствие.
— Прилечу, а что? — неожиданно согласился нелегал. — И научу тебя делать пузыри из гало-массы. И правильно произносить моё имя.
Серебристые, словно ёлочные игрушки, шары стремительно поднимались ввысь, выше дыма печных труб, выше облаков, к меркнущим на рассвете звёздам. Инга знала: там, на геостационарной орбите, замер в ожидании экипажа патрульный катер, ворчун-Зырк следит за передвижениями команды, заносит в бортовой журнал данные о перемещении. А металлический голос искина сообщает ему данные внешних визиров.
На борту патрульного катера продолжается жизнь, о которой она, Инга, никогда бы не узнала, не наступи эта новогодняя ночь.
Девочка подняла лицо к мигающим звёздам, вздохнула.
— Они же обещали вернуться, — постарался утешить её отец.
— Знаю. Но это так невероятно. Никто-никто не поверит. Даже бабушка, — она посмотрела на родителей. — Там, на их космическом корабле, капитан Сне Гурка пытался заставить меня стать глюком. Внутри синего облака было душно, пахло лесом и дождём.
— Напугалась? — Рита привлекла дочь к себе, обняла.
Инга кивнула:
— Зато я теперь умею вот так, — девочка протянула руку ладонью вверх и выдохнула.
Белёсый парок вихрем закрутился вокруг запястья и замер, медленно кристаллизуясь и превращаясь в снежинку размером с теннисный мячик.
Андрей и Рита остолбенели. А снежинка налилась лилово-красным, разгораясь в ладонях дочери ярким огнём. Инга подбросила её вверх, позволив обернуться стайкой быстрокрылых бабочек, в мгновение ока подхваченных ветром и улетевших к облакам.
Инга мечтательно улыбнулась, выискивая среди звёзд ту единственную, которая сейчас скроется в галактическом переходе.
— Чудеса, правда? — мечтательно проговорила она. — Я теперь немного волшебница. Хотя я не знаю, куда это применить.
Наталья и Алексей Ладо
Ах, мой милый Августин
1
«Он мне пуговицу оторвал, сволочь!» — орала Марта ветру, пыталась возмущением загнать глубже другой крик, да не крик — вой. Если ж вырвется — до ливня из глаз, до полного затопления Мартиной жизни, до захлебнуться — навсегда.
Пальто намокло, пахло поцелуями и духами, тянуло к земле. Сквозило там, где оторванная пуговица оставила пробоину и короткую нитку, — у сердца. Вот бы упасть как эта стекляшка — крек! — и больше ничего не чувствовать.
Марта брела по городу. Петербург оставлял седые следы снега на черном бархате пальто, губил неуличные туфельки, лез за пазуху мёртвыми пальцами ветра. Она думала о чём угодно, но только не о катастрофе, что наступила внезапно, как и положено порядочным и очень обязательным катастрофам. Как вот в период денежного благоденствия купила сразу три чёрных пальто, надеялась, что их футлярность, тёмная стильность никогда не выйдут из моды. Не ошиблась. Не вышли. И ничего не вышло…
«Зачем я вышла? — вновь и вновь твердила себе Марта. — Не вышла, ничего бы и не было. Нет!»
И снова с болью летела, катилась по заснеженному асфальту пуля-пуговка — от неё, в неё. Болталась крепкая раньше нитка — теперь кургузая, неживая, а оборвать не было сил…
Угораздило же родиться тридцатого декабря!
Друзья с удовольствием отвлекались от хлопот, традиционно считая Мартин день рождения началом новогодних гуляний. Сегодня праздновали сорокалетие. Есть примета — не отмечать эту дату, не к добру. Марта в приметы не верила, а потому заказала ужин в кафе на всю небольшую труппу маленького театра, где она была примой долгое-долгое время. И, что бы там ни говорили злые языки, хорошей примой, а не просто любовницей режиссёра. В театре — Мишель, а в жизни — Миша Вознесенский носил приму на руках, все в театре знали, что это любовь и что будет когда-нибудь ещё один праздник — свадьба.
В полумраке кафе блестели разноцветные шарики, мигали гирлянды на ёлке, колыхались завесы серебряного «дождика».
В маленьком фойе, куда Марта вышла подышать свежим воздухом, Мишель целовался с Наташей Шевельковой, у которой опыта театральной жизни — разве что дипломный спектакль после училища.
Какие-то дурацкие мысли понеслись в голове: надо же, целуются! Весь Петербург гриппует, чихает и кашляет, а они…
Нет, Марта не устроила скандала, молча натянула чёрное пальто, шагнула в вертушку двери и замерла, почувствовав на плече тяжёлую мужскую руку. Она ждала чего угодно: слов о прощении, негодования, даже мата и брани, но только не того, что прозвучало.
— Ты же знаешь, что твой срок вышел, — говорил Мишель, не подбирая выражений, — ты старая уже, морщины замазываешь, а мне нужны молодые кадры. Роль венской проститутки — это для тебя нормально, дальше придется уступить.
Марта слушала брызгающего слюной Мишеля и не понимала — при чём тут это? Новая постановка об Августине — певце-пьянчуге, который умудрился выжить во время страшной чумы в средневековой Вене. В пьесе не было прекрасных дам — главных героинь, а она… она рада сыграть кого угодно, хотя бы и проститутку.
— Я тебе больше не нужна? — только и спросила Марта, кутаясь в чёрное пальто.
— Да погоди ты, ну чего? — Мишель вцепился в пуговицу, крутанул. — Думаешь, я тебя оставлю? Мне Наташка до фонаря, лишь бы сыграла хорошо в новом спектакле. Я тут задумал…
— Что-то я не помню, чтобы ты меня в свое время так мотивировал — поцелуями, — прервала Марта, вырвалась, оставляя пуговицу в жёстких руках.
Он не остановил.
Снег умело маскировал слёзы, которые катились и катились. Марта знала, что Миша прав, что в сорок лет не сыграть блестяще ни Джульетты, ни Офелии, но разве при этом обязательна смена любви?!
И теперь она брела по ночному городу, перебирая, как бусинки, былые сигналы. Догадывалась же обо всём! Закрывала глаза, надеялась на то, что мимолетные увлечения Мишеля испарятся, пропустила самое главное — любовь кончилась.
Марта свернула в арку, как всегда, ощутив страх нескольких метров пути и вечный холод, что царил здесь даже в жаркую погоду. Вынырнула в тёмный квадрат дворика, побрела мимо качелей, мимо стоянки машин, мимо помойки.
Стон донёсся неожиданно — тихий, протяжный. Марта и не поняла поначалу — что это? То ли ветер в кронах деревьев, то ли дребезжит проволока для сушки белья на чьём-то окне.
Марта сделала ещё шаг и поняла, что стон со стороны бетонного квадрата, на котором в ряд стояли железные контейнеры для мусора. Она включила фонарик на телефоне, посветила.
Бомж у контейнера слабо шевелился, пьяно мычал и пытался встать на коленки. Значит, соображает, значит, не обморозится, уйдёт.
Марта выключила телефон, прошмыгнула мимо контейнеров. Остановилась. Что-то было не так. Неправильно. Она обернулась — вот что! Шею бомжа окутывал широкий шарф, такой белый, что белизною затмевал снег. У пьянчуги-то?