Тим Волков – Земский докторъ. Том 1. Новая жизнь (страница 27)
Больничная палата, — если этот сарай с серыми стенами и мутным окном можно было так назвать, — дышала сыростью. Артём встал у лавки, где лежал Юра — худой, бледный, с ввалившимися щеками.
— Колоть будете, доктор? — спросил Юра, но в голосе не слышалось страха, напротив — только любопытство.
— Буду, — честно признался Артем. — Но аккуратно и постараюсь не больно.
— Я боли не боюсь!
«Ишь какой смелый!»
— Вот и хорошо.
Артём поправил аппарат, проверяя трубку уже в который раз. От клапана пахло спиртом, запах, резкий, был как напоминание о том, что это всё, что у доктора есть вместо стерильных операционных.
Доктор тщательно вымыл руки, вытер о полотенце. Взял иглу.
«Длинноватая, — отметил про себя. — Не такая, какие были в интернатуре».
Для той процедуры, которую он собирался сейчас провести, желательно было бы иметь под рукой еще и рентген. Сейчас же были только его руки, меха и надежда, что он не ошибётся.
А если ошибётся?
Мысли лезли, как непрошеные гости. Если игла войдёт слишком глубоко, воздух хлынет не туда, и лёгкое Юры рухнет, как карточный домик — пневмоторакс, от которого мальчишка задохнётся за минуты. Помочь в таких условиях будет очень проблематично. Или грязь, которую не выжег спирт, проникнет в грудь. Потом сепсис и осложнения.
— Иван Палыч, вы… готовы? — тихий голос Аглаи заставил его вздрогнуть.
Артём сглотнул, чувствуя, как горло сжимает.
— Готов, — ответил он. И обратился к Юре: — Будет немного больно, но ты задышишь. Держись.
Мальчишка кивнул.
Артём стиснул иглу, пальцы дрожали.
«Да что за черт⁈ Как у студента-первогодки! Успокоиться, немедленно!»
Он закрыл глаза на миг, заставляя себя дышать ровно.
«Ты делал это, — шепнул он себе. — В Москве, в реанимации, под лампами. Ты знаешь, как».
Он вспомнил своего наставника, старого хирурга, который говорил: «Руки боятся, а голова знает. Доверяй голове.» Страх отступил, не исчез, но стал тише, как далёкий лай собак Зарного. Доктор перестал отвлекаться на него. переключившись на главное.
Артем открыл глаза. Его руки больше не дрожали.
— Аглая, полотенце, — сказал он спокойно. — И держи судно ближе.
Она кивнула, пододвигая миску. Артём приподнял рубаху Юры, обнажая впалую грудь. Кожа была горячей, липкой от пота.
— Протри спиртом. Не жалей. Большую площадь протирай. Да, вот так.
Аглая обработала бок.
Доктор нащупал место укола — между пятым и шестым ребрами, где лёгкое ближе всего. Игла сверкнула в свете лучины, и Артем ввёл её — медленно, плавно, чувствуя, как металл проходит через кожу.
Юра дёрнулся, тихо вскрикнул, но Аглая мягко придержала его плечи.
— Тихо, Юрочка, тихо, — шепнула она.
Артём подключил иглу к трубке, затем к мехам. Плавно нажал на рычаг, и аппарат зашипел, выдувая воздух. Звук был резким, почти живым, словно в углу притаился старичок-домовой, вздыхающий о нелегкой своей судьбинушке.
Артём следил за Юрой, за его грудью, за лицом. Тут важно все. Внимательно мониторить все показатели, в том числе частоту дыхания и ее глубину. Про пульс не забывать.
Мальчишка стиснул зубы, но хрип стал тише, вдох — глубже. Аппарат работал. Воздух сжимал лёгкое, давая ему отдых, как Артём и планировал. Он выдохнул, впервые за минуту, и почувствовал, как напряжение отпускает, как будто кто-то снял камень с груди.
— Получилось, — сказал он, больше себе, чем Аглае. — Юра, ты молодец. Дыши, парень, дыши.
Юра слабо улыбнулся, его глаза блестели — от боли или облегчения, Артём не знал. Аглая вытерла слёзы, бормоча что-то про «чудо». Артём осторожно закрепил трубку, чтобы воздух не вышел, и проверил меха. Всё держалось. Работало. Теперь только качать и молиться, что меха не порвутся.
Но это, конечно же, было только начало — Юре нужна не одна такая процедура, чтобы зараза отступила, — однако же первый шаг был сделан.
Артём вышел из палаты, тихо прикрыв за собой дверь. Процедура коллапсотерапии прошла успешно — Юра дышал ровнее, хрипы затихли. Динамика оказалась положительной уже после первой процедуры. Удивительно, но аппарат Никодима сработал идеально.
Аглая осталась с мальчишкой, шепча ему что-то утешительное, пока он засыпал, утомлённый болью. Артём вытер пот со лба, чувствуя, как напряжение отпускает, но усталость наваливалась, как мешок с зерном.
Он шагнул в узкий коридор больницы. Ожидал увидеть мать Юры у двери — с новым потоком французских проклятий. Но вместо этого замер, моргнув от неожиданности.
На лавке у стены, свернувшись в клубок, как кошка, спала Вера Николаевна. Её модное платье, задралось, обнажая щиколотки, а шляпка валялась на полу. Женщина трубно храпела.
Артём подавил смешок. Он взглянул на Аглаю, которая выскользнула из палаты и теперь стояла рядом, зажав рот платком, чтобы не расхохотаться.
— Иван Палыч, — прошептала она, глаза блестели. — Надо бы на заметку взять — успокоительное для особо буйных!
Вера Николаевна во сне забормотала.
— Ô mon cœur… (О, моё сердце…) Ростислав, где ты, mon mari… (мой муж…), — пропела она, переходя на невнятное мычание. Её рука свесилась с лавки, пальцы дёрнулись, будто ловя невидимый бокал.
— Пусть поспит, — сказал Артём Аглае, выпрямляясь. — Юра отдыхает, я проверю его через час. А ты… следи, чтобы она не свалилась. И не давай ей больше ничего спиртного. Напои, как проснется, лучше крепким чаем.
Аглая хихикнула, но кивнула, подбирая шляпку Веры Николаевны с пола. И вдруг, воровато поглядев на спящую женщину, примерила.
«Женщины», — улыбнулся Артем, покачав головой.
— Аглая…
— Да я только примерить, ничего такого и в мыслях не было! Господи, какая красивая! а мягкая какая! Шелковая? как есть шелковая!
— Аглая, положи, это чужая вещь.
Аглая с явной неохотой вернула хозяйке шляпу.
— Да уж, Иван Палыч, с этой Верой Николаевной не заскучаешь. А Юрочка… он правда поправится?
Артём посмотрел на дверь палаты, за которой спал Юра.
— Поправится, — сказал он твёрдо.
— Слава богу! — перекрестилась Аглая.
Доктор шагнул к выходу, но остановился, услышав, как Вера Николаевна во сне перешла на новый куплет:
— Vive l’amour… (Да здравствует любовь…).
Храп заглушил слова, и Артём, не выдержав, рассмеялся.
Нужно было проветриться — операция забрала много сил. Артём вышел на крыльцо, жмурясь от осеннего солнца, что пробивалось сквозь серые тучи.
На крыльце, у перил, сидели солдаты — те самые раненые, что прибыли вчера. Они раскинули игральные карты на ящике, заменявшем стол, и смеялись, пуская клубы махорочного дыма. Колода, засаленная, как их шинели, шлёпала по дереву, а голоса гудели, перебивая друг друга.
— Туз! Бери, Кондрат, не зевай! — хохотал Бибиков.
— А «шестерки» на погоны ему! На погоны!
— Подкинь! Не давай ходу! Ату стерву пиковую!
Но при виде Артёма смех оборвался, будто кто-то перекрыл кран. Карты замерли в руках, сигареты воровато спрятались за спины. Ефрейтор кашлянул, остальные переглянулись, как школьники, застигнутые за шалостью.
Артём прислонился к столбу, скрестив руки.
— Что, служивые, в «Дурака» режетесь? — спросил он, стараясь говорить легко. — Надеюсь не на деньги? Если на интерес, то можно, не заругаю, если шуметь не будете.