Тим Волков – Улыбка мертвеца (страница 49)

— Коленька, — сказала она тихо. — Пришел.

Березин сделал шаг вперед, остановился. Губы его тряслись, руки дрожали.

— Варя… — выдохнул он. — Скажи, что это неправда. Скажи, что они ошиблись. Скажи, что ты не…

— Не скажу, — перебила она мягко. Голос ее был ровный, спокойный, будто речь шла о погоде или о том, что на обед. — Не скажу, что не я. Потому что я.

Иван Павлович, стоявший в дверях, почувствовал, как холод пробежал по спине. Копылов молчал, только сжал челюсти так, что желваки заходили.

Березин опустился на колени перед женой, схватил ее руки.

— Зачем? — прошептал он. — Варя, зачем? Они же… люди… они… у них семьи были… дети…

Варвара Тимофеевна посмотрела на него с бесконечной, какой-то материнской жалостью. Освободила одну руку, погладила его по голове.

— Они мучились, Коленька, — сказала она тихо. — Каждый из них мучился. Учитель Миронов — дочери утонули, он ночей не спал, все думал, как они там, в холодной воде. Офицер Ковалёв — с войны пришел, а война из него не вышла, он каждую ночь кричал, каждую ночь убитых своих видел. Торговец Елисеев — сына потерял, мальчика восьми лет, от скарлатины. Егор, который Аннушку свою схоронил… Они все мучились, Коленька. Каждый день. Каждую ночь.

Она говорила спокойно, без надрыва, будто читала проповедь в тихой церкви. Березин слушал, и лицо его становилось все белее.

— А я помогала им, — продолжала Варвара. — Я дарила им покой. Они уходили с улыбкой, счастливые. Они видели во сне то, что хотели увидеть. Детей своих, жен, покой. И уходили без боли. Разве это не милосердие, Коля? Разве это не то, чему нас учили — облегчать страдания?

— Убийство — не милосердие! — вырвалось у Березина, голос его сорвался на крик. — Это грех! Это… это…

— Это то, что мы делали на фронте, — тихо сказала Варвара. — Помнишь, Коля? Раненые, которых нельзя спасти. Которые кричат, молят о смерти. Которым можно помочь только одним. Ты помнишь? Ты сам мне говорил, что это правильно. Что иногда лучше быстрая смерть, чем долгие муки.

— Я не говорил такого! — крикнул он. — Я говорил, что им всем нужно помогать. Но не убивать!

— Помогать… — тихо повторила Варвара. — Каждый из них просил о помощи. Не словами, может быть, но глазами, но всем своим существованием. Я видела. Я умею видеть. Я на фронте научилась. Тот, кто хочет умереть, — он не прячет этого. Он ждет. Он боится только одного — что умрет в муках. А я дарила им легкую смерть. Тихий сон. Улыбку.

Копылов шагнул вперед, лицо его было перекошено.

— Ты что ж, стерва, святой себя возомнила? — рявкнул он. — Право имела решать, кому жить, кому умирать?

Варвара посмотрела на него спокойно, без ненависти.

— Я не святая, Степан Ильич. Я просто женщина, которая видела слишком много смерти. Которая знает, что иногда смерть — это подарок. А жизнь — это каторга. Для некоторых.

Она перевела взгляд на мужа, все еще стоявшего на коленях.

— Ты не бойся, Коленька. Я все сказала. И теперь… теперь я готова ответить. Я знала, что так будет. Знала с самого начала. Но я не могла иначе. Я не могла смотреть, как они мучаются.

Березин поднял на нее глаза, красные, опухшие.

— Варя… — прошептал он. — Тебя посадят. Пожизненно. Ты понимаешь? Пожизненно! Ты никогда… никогда не выйдешь.

Она улыбнулась. И в этой улыбке, тихой, спокойной, было что-то от той самой, застывшей улыбки ее жертв.

— Выйду, — сказала она. — Когда придет время. Может быть, скоро. Я уже не молода, Коленька. Сердце пошаливает. Да и не в этом дело. Я сделала то, что должна была сделать. А остальное — не важно.

Она протянула руку, коснулась его щеки.

— Ты простишь меня? Когда-нибудь? Не сейчас, я знаю. Но потом… когда-нибудь…

Березин не ответил. Он сидел, глядя на нее, и в глазах его смешивались боль, любовь, ненависть и что-то еще, чему Иван Павлович не мог найти названия.

Копылов кашлянул, дернул головой.

— Выходите, Николай Иванович, — сказал он, и голос его смягчился. — Допрос будет потом. А сейчас… сейчас идите.

Березин поднялся, шатаясь, сделал шаг к двери, обернулся. Варвара сидела на лавке, прямая, спокойная, и смотрела на него с бесконечной, всепрощающей любовью.

— Варя, — сказал он. — Я… я не могу…

— Можешь, — перебила она. — Ты сильный, Николя. Ты справишься. А я… я буду там, где должна быть. Не горюй.

Дверь закрылась. Засов лязгнул. Березин прислонился к стене, закрыл глаза.

Иван Павлович стоял рядом, не зная, что сказать. Копылов закурил папиросу, сплюнул в темноту.

— Женщина, — сказал он с непонятной интонацией — то ли с уважением, то ли с презрением. — А вы, доктор, как думаете — она в своем уме? Или все-таки безумная?

Иван Павлович посмотрел на закрытую дверь камеры. Вспомнил ее лицо — спокойное, ясное, почти счастливое. Вспомнил ее слова — тихие, ровные, лишенные страха. Вспомнил улыбку, так похожую на ту, что застыла на лицах ее жертв.

— Не знаю, — сказал он честно. — Может быть, и то, и другое. Слишком много смерти она видела. Слишком много. Это не проходит бесследно.

Березин молчал. Только смотрел на дверь, и в глазах его стояли слезы.

Иван Павлович вышел на улицу, и холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя. За спиной остался кабинет Копылова, камера, Варвара Тимофеевна с её страшным признанием, Березин, сломленный, растерянный, с глазами, в которых не было ничего, кроме пустоты. Теперь всё это было там, а здесь — серое небо, мокрая мостовая, редкие прохожие, кутающиеся в воротники, и тишина. Обычная жизнь, которая шла своим чередом, не зная, что только что рухнул ещё один мир.

Иван Павлович шёл не разбирая дороги. Ноги сами несли его в сторону набережной, где было пусто и ветрено. Мысли путались, натыкались одна на другую, не желая укладываться в голове.

Он свернул на Большую Посадскую, где когда-то был дом учителя Миронова. Здесь было тихо, окна заперты, ставни закрыты. Только мокрые астры в палисаднике доживали свой короткий век. Петров постоял минуту, глядя на дом, и пошёл дальше.

На углу, у забора, он увидел мальчишку.

Паренёк стоял, прислонившись к деревянному столбу, и сосредоточенно рассматривал свою руку. На вид лет тринадцати, в большом картузе, сдвинутом на затылок, в рваной курточке и огромных, явно не по размеру, сапогах. Увидев Петрова, он вдруг просиял, заулыбался во весь рот и помахал здоровой рукой.

— Доктор! Иван Павлович! Здравствуйте!

Иван Павлович остановился, вглядываясь. Лицо знакомое, веснушчатое, с озорными глазами и оттопыренными ушами. И вдруг вспомнил — Степан. Тот самый паренёк, который недавно прибыл в больницу с вывихнутым пальцем. Паренёк оказался удивительно терпеливым, даже не пикнул, когда доктор тянул сустав, только побелел и закусил губу. А потом, когда боль прошла, затараторил без умолку — рассказывал, что хочет стать фокусником, что уже умеет показывать три фокуса, что обязательно научится всем остальным и будет выступать на ярмарках как Гудини.

— Здравствуй, Степан, — сказал Иван Павлович, и впервые за этот день на душе его стало чуть легче. — Как палец?

Паренёк вытянул руку, показал.

— Смотрите! Всё как новенькое. Ничего не болит, шевелится. — Он согнул и разогнул палец, демонстрируя. — Я даже фокусы уже показываю. Вчера тётке Матрёне показывал — она аж рот раскрыла. Говорит, не иначе как колдовство. А я ей: «Это не колдовство, это ловкость рук и никакого мошенства!»

Он засмеялся, и Петров невольно улыбнулся в ответ.

— Молодец, — сказал он. — Только с фокусами осторожнее. Палец ещё не окреп, можно снова вывихнуть.

— Да я осторожно! — Степан замотал головой. — Я теперь знаю. Вы мне тогда объяснили, куда тянуть, а куда — ни-ни. Я запомнил.

Он говорил быстро, радостно, и лицо его было таким живым, таким солнечным, что Иван Павлович вдруг подумал: вот оно, настоящее. Не мёртвые улыбки, не страшные признания, не ложь, прикрытая добротой. А вот это — мальчишка, который хочет стать фокусником, который радуется, что палец больше не болит, который смотрит на мир с надеждой и верой в чудо.

Он огляделся. В двух шагах, на углу, стояла лавка с конфетами — деревянный лоток под навесом, где лежали леденцы на палочках, мятные пряники и разноцветные карамельки. Старуха в платке дремала рядом, но при виде покупателя встрепенулась.

— Подожди меня здесь, — сказал Иван Павлович Степану и подошёл к лавке.

Конфеты были нехитрые, дешёвые, но глаза у него разбежались. Он купил горсть леденцов — красных, жёлтых, зелёных — и большой мятный пряник, посыпанный сахарной пудрой. Старуха завязала всё в газетный кулёк, Петров расплатился и вернулся к пареньку.

— Это тебе, — сказал он, протягивая кулёк. — За терпение. И чтобы палец быстрее заживал.

Степан вытаращил глаза, взял свёрток, развернул. Увидев конфеты, он сначала замер, не веря, а потом улыбнулся так, что веснушки на его лице будто засветились.

— Спасибо, Иван Павлович! — выпалил он, пряча кулёк за пазуху. — Это мне? Правда мне?

— Правда. Ешь на здоровье.

Паренёк уже хотел бежать, но остановился, посмотрел на Ивана Павлович серьёзно, почти по-взрослому.

— А вы ещё здесь будете? — спросил он. — Ну, в городе? Я вам фокусы покажу. Я уже новый выучил, с верёвочкой. Очень интересный! Все удивляются.

— Буду, — сказал Петров. — Ещё немного побуду. Обязательно приду посмотреть.

— Ну, тогда я побежал! Мать ждёт, а то опять заругает. До свидания, Иван Павлович!