Тим Волков – Улыбка мертвеца (страница 42)

— Да. Живет под нами, в квартире напротив лестницы. Вдова, восемьдесят лет, почти не выходит. Спит чутко — возрастное. И, знаете, у нее привычка: она дверь приоткрывает, чтобы слышать, кто по лестнице ходит. Говорит, одной страшно, а так хоть знаешь, что соседи рядом.

Березин провел рукой по лицу, собираясь с мыслями.

— Я к чему это. У нас в парадном дверь старая, жутко скрипучая. Открыть ее бесшумно невозможно — она как заорет на весь подъезд. Да вы и сами слышали. Анфиса Григорьевна всегда по этому скрипу определяет, кто когда пришел-ушел. Она мне как-то жаловалась: «Вы, Николай Иванович, вчера в полвторого ночи с работы вернулись, я аж подскочила — думала, пожар». А я и вправду в полвторого с дежурства пришел.

Петров заинтересованно приподнял бровь.

— И вы думаете, она запомнила, кто выходил в ту ночь?

— Уверен. Она каждую ночь запоминает. Ей заняться больше нечем, вот и ведет свой дневник скрипов. — Березин грустно усмехнулся. — Я сначала раздражался, а теперь рад, что она есть. Сходите к ней, Иван Павлович. Квартира три, первый этаж, сразу направо от входа. Она, правда, глуховата, но если громко говорить — услышит. И впустит, если скажете, что от меня.

— Значит, в ту ночь она тоже слышала, как Варвара выходила?

— Должна была. И если больше никто не выходил и не входил — значит, я действительно был дома. — Березин посмотрел Петрову прямо в глаза. — Я не прошу верить мне на слово, Иван Павлович. Просто проверьте. И если Анфиса Григорьевна скажет, что ночью был только один скрип — Варварин, значит, я говорю правду.

— Я верю вам, Николай Иванович. Но проверить все равно должен. Вы понимаете.

— Понимаю, — Березин устало кивнул. — Идите. А я пока здесь… с живыми. Дел по горло.

Иван Павлович вышел из больницы и направился к дому Березина. Дождь все еще моросил, но уже не так сильно. Город дышал сыростью, осенью, близкой Волгой. В голове крутились мысли о старушке-соседке, о скрипучей двери, о том, как порой судьба зависит от таких вот мелочей — чьего-то бессонного слуха, старой дверной петли, привычки считать чужие шаги.

Анфиса Григорьевна — вот кто теперь мог стать ключом к алиби Березина. Или, наоборот, разрушить его.

Парадная дверь и впрямь скрипела так, что Иван Павлович поморщился — железная дверь с чугунной ручкой, петли ржавые, несмазанные. Такой скрип разбудит кого угодно.

Квартира три была направо, сразу у входа. Петров постучал — сначала тихо, потом громче. За дверью зашаркали шаги, закашляли, и наконец дверь приоткрылась, насколько позволяла цепочка.

— Кто таков? — спросил старческий, но бойкий голос.

— Анфиса Григорьевна? Я от Николая Ивановича, доктора Березина. Иван Павлович Петров, из Москвы. Можно войти? Поговорить надо.

Глаз подозрительно сощурился, изучил Петрова с головы до ног, потом цепочка звякнула, дверь открылась.

Старушка была маленькая, сухонькая, в темном платке и длинной юбке. Лицо в морщинах, но глаза живые, быстрые, все примечающие. В руке она держала трость, но опиралась на нее скорее для солидности, чем по необходимости.

— Проходите, Иван Павлович, — пригласила она. — Чай будете? Правда, заварка старая, но кипяток свежий.

— Спасибо, не откажусь.

Комната была маленькая, чистенькая, с образками в углу, с геранью на подоконнике и вязаными салфеточками на комоде. Пахло сушеной мятой и еще чем-то домашним, уютным. Анфиса Григорьевна усадила гостя за стол, поставила чайник, достала две чашки с золотым ободком — видно, берегла для особых случаев.

— Вы по делу? — спросила она, присаживаясь напротив. — Про убийство доктора Замятина, поди?

Петров удивился, но вида не подал.

— А вы откуда знаете?

— Так весь город говорит, — старушка махнула рукой. — У нас, батенька, новости быстро расходятся. А вы, значит, из Москвы следователь?

— Вроде того. Я врач, но помогаю расследовать эти смерти.

Анфиса Григорьевна кивнула, будто именно этого и ожидала.

— А ко мне зачем?

— Хочу спросить про ночь убийства. Вы хорошо спите?

— Плохо, — старушка вздохнула. — Возраст, батенька. Спать не сплю, дремлю. Каждый шорох слышу. А уж дверь наша парадная — она как заорет, я аж подскакиваю.

— И в ту ночь слышали?

— А как же. Варвара Тимофеевна выходила. Где-то около полуночи. Я еще подумала: опять к подружке своей, к Надежде. Она часто ходит, по ночам-то. Болеет та сильно, бедная.

Петров насторожился.

— А больше никто не выходил? До утра?

— Никто. Я бы услышала. У меня слух, слава Богу, пока есть. Дверь больше не скрипела. А утром, уже часов в семь, Николай Иванович вышел. Я как раз вставала, слышала.

— А Варвара Тимофеевна когда вернулась?

— Часа в четыре, где-то. Я слышала, как она тихонько вошла, дверь придерживала, чтоб не скрипела. Но все равно я проснулась. Привычка уже.

Иван Павлович записал в блокнот. Выходит, Березин говорит правду. Варвара ушла около полуночи, вернулась в четыре. Сам он не выходил. Алиби подтверждается.

— Спасибо вам, Анфиса Григорьевна, — сказал он, отпивая чай. — Очень помогли.

— Да за что ж? — старушка смущенно улыбнулась. — Я всегда рада помочь. Николай Иванович — хороший человек. И Варвара его — золото. Такая женщина, такая… Я ее очень уважаю.

— Вы ее давно знаете?

— Как они въехали, так и знаю. Года два уже. А до того я ее не встречала. Она из других мест, кажется, из-под Самары. Но женщина хорошая, добрая. И столько горя натерпелась, бедная.

Иван Павлович навострил уши.

— Горе? Какое?

Старушка замялась, но потом, видно, решила, что раз человек из Москвы, то можно.

— Она же на фронте была, — сказала Анфиса Григорьевна тихо. — Санитаркой. На передовой, в самом пекле. Мне Николай Иванович рассказывал. Она не любит об этом говорить, но он однажды поделился, когда выпили немного. Варвара-то его с войны вытащила, раненого. Потом они и поженились.

Петров почувствовал, как холодок пробежал по спине.

— Санитаркой? В хирургическом?

— Не просто в хирургическом, — старушка понизила голос. — В операционной. Она ж медсестрой была, ассистировала хирургам. Инструменты подавала. Говорят, очень умелая была. Руки — золото. Только после войны бросила это дело. Вернулась и сказала: не могу больше. Тяжело психологически. Столько смертей за эти годы… Вот и работает теперь где-то в конторе, бумажки перебирает. А ведь могла бы великим хирургом стать, если б не война. А вы чего чай не пьете? Холодно на улице, грейтесь горяченьким.

Старушка засуетилась, подливая кипятку гостю.

— Спасибо. А вы, Анфиса Григорьевна, сами-то давно здесь живете? В Спасске?

Старушка оживилась — видно было, что редкие гости для нее радость, и она готова говорить часами.

— Ой, батенька, давно! Я ж коренная. Еще при царе здесь замуж выходила. Покойный мой, Григорий Ильич, на пристани работал, грузчиком. Сильный был, здоровый. А помер — глупость какая: простудился на разгрузке, а лекарств тогда не было, вот и… — Она вздохнула, перекрестилась на образ в углу. — Сорок лет уж как одна.

— И все одна? — участливо спросил Петров.

— А чего мне? Дочка в Москве живет, замужем за инженером. Зовет к себе, а я не еду. Здесь все родное. — Она обвела рукой комнату. — И соседи хорошие. Особенно Варвара Тимофеевна. Если что надо — всегда поможет. И хлеба принесет, и лекарство, если захвораю. Вчера вот, — старушка оживилась, — зашла ко мне, чай пили. Я ей пирожков своих дала, она очень хвалила. Говорит, как у мамы в детстве. А хотите, я и вам испеку? Да хоть сейчас. Не долго. Тесто я поставила с утра еще. Сейчас поднялось уже.

— Нет, спасибо большое! — улыбнулся Иван Павлович. — Мне правда некогда. Работа.

— Вот так работаете, работаете, — заворчала старушка. — А жить то когда?

Иван Павлович не нашелся что ей ответить.

Глава 20

Иван Павлович вернулся в гостиницу уже поздно. Березин проводил его до угла и, попрощавшись, устало побрёл к себе. В голове у Петрова было пусто и тяжело одновременно — так бывает после долгого, изнурительного дня, когда мысли перестают подчиняться и бродят сами по себе в голове, как слепые щенки.

Он поднялся в номер, разделся, прилёг на кровать, не зажигая света. Но сон не шёл.

В темноте перед глазами вставали картины одна страшнее другой: улыбающееся лицо Егора, вскрытый череп, крошечная точка в миндалевидном теле, застывшая блаженная улыбка. И потом — Замятин. Его спокойный голос, его медицинские атласы, его коллекция игл. И его слова: «Если знать, как пользоваться, можно попасть иглой куда угодно. Хоть в миндалевидное тело».

Замятин… Убили.

Какой уже по счету? Убит тем же способом. Игла в затылок. Улыбка.

Почему? Почему его убили? Был ли смысл в этом вопросе? В городке действует маньяк, это без сомнения. Но даже у маньяка есть свои причины, пусть и дикие, чудовищные. И эти причины и мотивы нужно понять, чтобы выйти на убийцу.