Тим Волков – Старатель (страница 38)
— Завьялко сбежал, — сказал я ему коротко. — С золотом. В лес. Часа три назад.
Лицо эвенка потемнело.
— В сторону города пойдёт. Там у него знакомые, может. Или к старой тропе на Олёкму.
— Догоним? — спросил я.
Ваня посмотрел на лес, на небо, прикидывая что-то в уме.
— Если быстро идти, без отдыха… часа четыре-пять. Если он не свернул где-то раньше.
— Бери людей. Грива, ты со мной. И ещё двое, кто посильнее.
— А вы, барин? — спросил Грива.
— Я с вами, — отрезал я. — Это мой рабочий. Мне с ним беседу воспитательную и вести.
Мы метнулись к лагерю за оружием и припасами. Ваня взял нож, я — ружьё и револьвер. Грива и Федот вооружились топорами и ножами. Покидать лагерь без охраны было рискованно, но выбора не оставалось. Я оставил старшим Ли Вэя, коротко объяснив ситуацию. Тот молча кивнул, пообещав держать оборону.
Мы шли молча. Лес встретил нас серым, безрадостным сумраком, хотя наверху, над кронами, должно быть, ещё стоял день. Ваня шёл впереди, читая следы, которые становились всё менее чёткими. Завьялко петлял, пытался запутать погоню, но опыта у него было мало — слишком часто ломаные ветки указывали путь, слишком глубоко вминалась в мох подошва.
— Туда, — бросал эвенк, и мы, сбивая дыхание, шли за ним.
Прошёл час, второй. Лес менялся: светлые кедровники сменились угрюмыми ельниками, земля стала влажной, под ногами захлюпала вода. Грива тяжело дышал за моей спиной, Федот время от времени чертыхался, путаясь в корнях. Я сам едва переставлял ноги, но останавливаться не хотел. Каждая минута промедления давала Завьялко фору.
— Следы вон туда уходят, — Ваня указал на заросшую, едва заметную тропу, уводящую вниз, к низине. — Если он туда пошёл…
Эвенк не договорил, но я понял. В той стороне было болото. Старое, топкое, о котором он меня предупреждал ещё в первые дни, когда мы обходили окрестности.
— Может, обошёл? — с надеждой спросил Грива.
Ваня покачал головой, не отвечая. Мы двинулись дальше.
Тропа вывела нас к краю болота. Воздух здесь был тяжёлым, спёртым, пахло гнилью и тиной. Серое, безжизненное пространство расстилалось перед нами, уходя куда-то в дымку. Кочки, редкие чахлые сосёнки, чёрная вода, поблёскивающая маслянистой плёнкой.
И у самого края трясины, на кочке, брошенный, валялся рюкзак. Тот самый, кожаный, с которым Завьялко ходил на работу. Рядом — сбитые, наскоро замотанные портянками сапоги.
Ваня подошёл первым. Он долго стоял, глядя на рюкзак, потом медленно обвёл взглядом болото. Его лицо стало непроницаемым, как у древнего идола.
— Он здесь, — тихо сказал эвенк. — В трясине.
Грива шагнул было вперёд, но Ваня резко схватил его за руку.
— Стой. Ни шагу. Тут зыбун. Одной ногой ступишь — и тебя засосёт.
Мы замерли. Я смотрел на рюкзак, на сапоги, на чёрную, спокойную гладь болота, которая казалась такой безобидной. Завьялко, видимо, решил сократить путь, попытался перейти трясину по кочкам, как делают охотники, но ошибся. Одна неверная ставка ноги — и всё. Болото не прощает.
— Может, выбрался? — неуверенно спросил Федот.
Ваня покачал головой, указав на крайнюю кочку. На ней, почти у самой воды, темнели глубокие борозды — следы ногтей, судорожно вцепившихся в мох. Потом — пустота. Чёрная, маслянистая гладь сомкнулась над человеком.
— Не выбрался, — тихо сказал я.
Мы стояли молча, не зная, что делать. Спасать было некого. Тело Завьялко болото утащило в глубину. Грива перекрестился, Федот отвернулся, сплюнул.
Ваня, не говоря ни слова, взял длинный шест, который мы захватили с собой, и осторожно, шаг за шагом, двинулся по кочкам к рюкзаку. Я затаил дыхание, наблюдая, как он, балансируя над пропастью, нащупывает твердое дно. Наконец, он добрался до цели, подцепил шестом лямку и, не торопясь, двинулся назад.
Рюкзак был тяжёлым. Ваня вытащил его на твёрдую землю, и мы развязали ремни. Внутри лежали те самые самородки — пять крупных, увесистых кусков, тускло поблёскивающих в сумраке. Тут же — краюха хлеба, завёрнутая в тряпицу, кисет с табаком, запасная рубаха. И больше ничего.
— Вот и всё, — сказал Грива, глядя на золото.
Я кивнул. Мысль о том, что Завьялко мог бы остаться в Форте, работать, получать свою долю, а теперь лежит где-то в чёрной жиже, вызывала тяжёлое, горькое чувство. Не жалость даже, а какую-то глухую усталость от бессмысленности этой смерти. Жадность сгубила человека.
— Идём назад, — сказал я, забирая золото. — С него хватит.
Мы уже собирались поворачивать, когда Ваня, сделавший несколько шагов в сторону от тропы, вдруг замер.
— Барин, — позвал он негромко. — Глянь-ка.
Я подошёл. Он стоял у огромного, поваленного бурей кедра. Его корни, вывороченные из земли, образовали глубокую яму, затянутую мхом и папоротником. И в этом корневом лабиринте, вросшая в землю почти по самую крышку, виднелась какая-то деревянная конструкция. Ящик? Нет. Ранец. Солдатский ранец, какие носили ещё во времена первых амурских походов. Кожа, из которой он был сшит, истлела почти полностью, но форма ещё угадывалась.
— Чьё это? — спросил Грива, подходя ближе.
Вместо ответа я опустился на корточки и осторожно, стараясь не рассыпать труху, вытащил находку. Ранец рассыпался у меня в руках, но внутри, среди комьев спрессовавшейся земли, что-то блеснуло. Я разгрёб руками.
Проржавевший, покрытый зелёной коркой тесак. Кожаная петля рассыпалась от прикосновения. Рядом — свёрток. Промасленная ткань, которая чудом уцелела, сохранив содержимое от сырости. Пальцы дрожали, когда я разворачивал её.
Внутри оказалась карта. Нарисованная от руки, на плотной, пожелтевшей бумаге, тушью, которая кое-где выцвела, но в основном сохранилась. Я развернул её осторожно, расправил на колене.
Это была карта наших мест. Наша река, её изгибы, притоки — всё было изображено с удивительной точностью. Но было на ней и то, чего не было на современных картах, которыми мы пользовались. В нескольких километрах вверх по течению, в глухом месте, куда мы ещё не добирались, был нанесён знак. Маленький, но отчётливый. Православный крест. А рядом, выцветшей, но ещё читаемой вязью: «Склад. 1860».
Я смотрел на карту, и время, казалось, остановилось. 1860 год. Год основания Благовещенска. Год, когда Амур стал окончательно русским. Кто-то, солдат или казак, шёл по этой земле, прокладывая путь для переселенцев, для империи. И в глухой тайге, в нескольких днях пути от цивилизации, оставил склад. Что там было? Провиант? Боеприпасы?
Или… что-то более ценное?
Глава XVI
— Барин? — Грива заглянул мне через плечо. — Что там?
— Карта.
Мы развернули ее прямо на поваленном кедре, у корней которого нашли ранец. Бумага была старой, выцветшей, но линии читались отчётливо. Река, изгибы, притоки — всё как есть. И крест. Маленький, но уверенный значок, поставленный чьей-то твёрдой рукой.
— Смотри, — сказал Ваня, водя пальцем по карте. — Вот болото, где мы стоим. А вот склад. — Он повёл пальцем вверх, к кресту. — Идти берегом, неспешно… час, может, меньше. Место знакомое. Я там бывал.
— Далеко? — переспросил я, хотя уже понял, что это рядом.
— Нет. За тем мысом, — он кивнул в сторону, где река делала поворот, скрываясь за скалистым выступом. — Рукой подать.
Мы свернули карту, и я сунул её за пазуху, рядом с украденным Завьялко золотом, которое так и не отнёс в общую кладовую.
— Сходим? — спросил Ваня.
Я задумался. Времени до конца дня оставалось еще много. Почему бы и не проведать? Заодно разведаем местность.
— Пошли.
Болото осталось позади, но воздух здесь всё ещё был сырым, тяжёлым. Лес стоял стеной, мрачный, настороженный. Мы шли берегом, там, где река, огибая скалы, делала широкую петлю. Ваня шагал уверенно, безошибочно выбирая тропу среди камней и корней. Я едва поспевал, то и дело цепляясь за выступающие корни.
Чем дальше мы уходили от болота, тем светлее становилось. Лес расступался, уступая место каменистым осыпям и невысоким скалам, поросшим мхом и лишайником. Река здесь была широка и спокойна, вода казалась почти чёрной в тени нависающих берегов.
Мы шли молча. Я думал о Завьялко, о том, как глупо и бессмысленно он погиб. Жадность — страшная вещь. И до добра никогда она не доводила.
Ваня остановился, поднял руку.
— Там, — сказал он, указывая вперёд.
Я посмотрел. Берег здесь круто поднимался вверх, образуя каменистый выступ. Река, огибая его, делала резкий поворот, и дальше открывалась широкая, залитая солнцем луговина. Ваня свернул с берега и начал подниматься.
Подъём был крутым, ноги скользили по осыпающимся камням, но эвенк шёл уверенно, находя опору там, где её, казалось, вовсе не было. Я карабкался за ним, хватаясь за корни и ветки. Сердце колотилось, но мысль о том, что там, наверху, может ждать находка, гнала вперёд.
Мы вышли наверх. И замерли.
Отсюда, с высоты, открывался вид, от которого перехватывало дыхание. Река внизу изгибалась широкой подковой, образуя огромную, залитую солнцем луговину. Вода в ней была прозрачной, бирюзовой, и на мелководье виднелось каменистое дно. За рекой стеной стояли кедры — тёмные, почти чёрные, их кроны уходили в самое небо. Дальше, за лесом, поднимались горы — синие, подёрнутые дымкой, с белыми снежными пятнами на вершинах. Тишина здесь была какой-то особенной, как в храме.
— Красиво, — тихо сказал я.
Ваня кивнул, не оборачиваясь. Он стоял, вглядываясь вниз, туда, где у самого берега темнели три старые сосны, выделявшиеся среди кедров своей светлой, почти оранжевой корой.