Тим Волков – Старатель (страница 35)

Мужики грохнули смехом.

Наконец Грива махнул рукой: «Готово!». Мы ввалились внутрь, и жар ударил в лицо, обжигая кожу. Стены, потолок, лавки — всё было чёрным от копоти, но чисто вымытым. Дым, что клубился во время топки, уже вытянуло, остался лишь смолистый, горьковатый запах, щипавший глаза. Раскалённая докрасна каменка шипела, и воздух был сухим и жгучим.

— Воды на камни не лейте пока, — предупредил Степан. — Сперва пропотейте как следует.

Мы уселись на лавки — кто на нижнюю, кто повыше, где жар был злее. Веники, берёзовые с дубом, распаренные в кадке с хвоей, уже ждали. Минут через десять, когда тело обмякло, а пот потек ручьями, Степан плеснул ковш воды на каменку. Пар взорвался облаком, ударил под потолок и осел на спины обжигающей росой.

— А ну, держись! — заорал он, и началось священнодействие.

Веники засвистели в воздухе, хлопая по спинам, плечам, ногам. Мужики кряхтели, охально матерились от удовольствия, и всё это под аккомпанемент шипения воды на камнях и уханья пара.

— В Сибири-то, — выдавил Степан между взмахами, — бывает, в баню с мороза прямо из проруби забегают. А потом опять в прорубь. И ничего — живут!

— А у нас, — подхватил Ваня, морщась от жара, — на Нижней Тунгуске случай был: мужик из бани выскочил, в сугроб упал, а медведь мимо шёл. Видит — красная задница торчит только из снега. Испугался, косолапый, да и убежал. А мужик думал — леший его спас. Заикался еще неделю, только самогонкой и смогли отпоить.

Мы вылетели из бани, красные, как раки, и, не сговариваясь, рванули к Амуру. Ночь была тёплая, тёмная, звёзды отражались в воде. Разбежавшись, плюхнулись в чёрную, студёную гладь. Вода обожгла холодом, перехватила дыхание, но через секунду тело охватило такое блаженство, что хотелось кричать от восторга.

Выбравшись на берег, мы сидели на песке, глядя на звёзды. Пар от горячих тел поднимался в ночное небо. Степан закурил, довольно жмурясь.

— Вот так и жили деды, — проговорил он, пуская дым в вышину. — Баня, Амур, и никакой хвори не надо. Золото — оно хорошо, а без такого вечера и золото не в радость.

Я молча кивнул, глядя на тёмную реку. Тигровая шкура, в которую я кутался, пахла дымом и лесом. Где-то вдали, за водой, мерцали редкие огоньки — город жил своей, чужой жизнью. А здесь, в Форте Громов, была наша жизнь. И она была хороша.

Еще одна неделя пролетела как один день. День, наполненный неутихающим грохотом шлюзов и лязгом инструментов. Форт работал, как часы: три шлюза, кузница, мастерская Ли Вэя, огород, баня по вечерам. Жизнь налаживалась.

Но в последние дни я начал замечать то, что поначалу списывал на усталость.

Грива. Странный парень, молчаливый, с вечно настороженным взглядом. Он всегда был немного нелюдимым, но теперь его поведение стало откровенно тревожным. Несколько раз я замечал, как он уходит к реке, туда, где течение особенно быстрое, и стоит там неподвижно, иногда по полчаса. Просто стоит и смотрит на воду. Или не на воду — сквозь неё. На вопросы: «Чего встал?», «Грива, ты как?», «Помощь нужна?» — отмалчивался или бурчал что-то невнятное и уходил.

Я списал это на странности. В тайге у каждого свои тараканы. Но когда Федот, мужик здоровый и неунывающий, вдруг начал жаловаться на головную боль, я насторожился.

— Башка раскалывается, — говорил он, морщась, зачерпывая воду из ручья и прикладывая ко лбу мокрую тряпку. — С самого утра мутит.

— Переработал, — отмахнулся я. — Отдохни сегодня.

Он отдохнул. На следующий день вышел, но к обеду снова сник.

Потом заболел Артамон, молодой парень, которого взяли на подхват. Его вырвало прямо у шлюза, на глазах у всех. Мужики зашумели, но Степан рявкнул: «Чего встали? Мало работы?», и всё утихло.

Ещё через день Гришка, тот самый, что когда-то дрался с Завьялко, едва не упал в воду — ноги подкосились. Его увели в избу, отпаивали мятой и иван-чаем.

Я начал всерьёз тревожиться. Головные боли, тошнота, слабость. Слишком много совпадений. Но главный удар случился на пятый день.

Степан.

Он вышел утром, как всегда, хмурый, с кружкой чая в руке. Покрикивал на мужиков, проверял шлюзы. А к полудню его лицо посерело. Он остановился, опершись на лопату, и вдруг начал оседать.

Я подбежал, успел подхватить. Степан дышал тяжело, с хрипом, его лоб был холодным и липким, глаза закатывались.

— Воды… — прохрипел он, и его вырвало желчью прямо мне под ноги.

Мы отнесли его в избу. Михаил, бледный, как мел, щупал пульс, заглядывал в зрачки.

— Не знаю, Александр Андреевич, — признался он, и в его голосе звучала паника. — Это не простуда. Не лихорадка. Похоже на… — он замолчал, не решаясь продолжить.

— На что? — жёстко спросил я.

— На отравление. Тяжёлое. Но чем? Мы едим все одно и то же. Пьём из одного ручья. Почему болеют не все? Почему Степан? Он же крепче всех.

Я не знал ответа. Но сердце сжалось в нехорошем предчувствии.

К вечеру в лагере повисла тишина. Не рабочая, усталая, а гнетущая, тревожная. Мужики собирались кучками, шептались, поглядывая на избу, где лежал Степан, и на реку, которая несла свои воды куда-то в темноту.

Я сидел у костра, когда ко мне подошёл Ваня. Его лицо в отсветах пламени казалось высеченным из старого дерева — морщинистым, непроницаемым, но глаза выдавали тревогу.

— Хозяин, — сказал он тихо, садясь рядом и подбрасывая ветку в огонь. — Люди говорят… про болезнь.

— Люди всегда что-то говорят, Ваня. Ты сам что думаешь?

Он помолчал, глядя на пляшущие языки пламени.

— Я думаю, это мунгны. Злой дух камня.

— Опять духи? — я устало потёр лицо. — Ваня, люди травятся чем-то. Нам нужно найти причину, а не…

— Ты послушай, — перебил он меня, и в его голосе появились настойчивые, почти шаманские нотки. — Мои предки знали это место. Давно, ещё до того, как сюда пришли русские. Тут, в этих скалах, — он кивнул в сторону утёсов, уходящих в темноту, — есть жила. Чёрная, с жёлтым налётом. Её трогать нельзя.

— Почему?

— Потому что вода, что течёт через неё, становится мёртвой. Пьёшь её — и дух камня входит в тебя. Сначала голова болит. Потом тошнит. Потом силы уходят. А потом… — он провёл пальцем по горлу. — Люди уходят. Насовсем.

Я посмотрел на него, и холодок пробежал по спине. Звучало дико. Но все же… что-то было в этом всем. Какое-то зерно истины.

— А ты знаешь, где эта жила? — спросил я.

— Знаю. Старики показывали. Далеко, вверх по ручью, что течёт в Амур с восточной стороны. Там вода пахнет… странно. Железом. И сладко.

— Сладко? — переспросил я, и в голове что-то щёлкнуло.

Я вскочил, едва не опрокинув кружку.

— Михаил! — заорал я в сторону избы. — Живо сюда!

Парень выбежал, на ходу поправляя очки, сжимая в руках заветный ящик с пробирками и кислотами.

— Что случилось?

— Проба воды, — скомандовал я. — Нам нужно сделать пробы воды из ручья, из которого мы пьём. И из того, что выше по течению. Сможешь?

— Ну… — протянул он. — Смотря на какие вещества.

— Бери пару баклажек, там разберемся.

Мы отправились на рассвете. Я, Ваня и Михаил. Втроём, налегке, с рюкзаками за плечами и ружьём на всякий случай. Водяной путь был слишком долгим, поэтому пошли берегом, пробираясь сквозь густые заросли ивняка и ольховника.

Ваня шёл впереди, как всегда бесшумно и уверенно. За ним двигался Михаил, то и дело поправляя очки, цепляясь за ветки и тихо чертыхаясь. Я замыкал шествие, стараясь запоминать дорогу.

— Далеко ещё? — спросил Михаил, когда мы перебирались через очередной поваленный бурей кедр.

— Скоро, — бросил Ваня, не оборачиваясь. — Ручей впереди. Слышишь?

Я прислушался. Сквозь шелест листвы и треск сучьев действительно пробивался тонкий, едва уловимый звон воды.

— Он выше, в скалах начинается, — кивнул эвенк. — Из него и пьём. Там и будем смотреть.

Мы двинулись дальше. Лес постепенно редел, уступая место каменистым россыпям и низкорослому кустарнику. Ручей, который внизу, у лагеря, был полноводным потоком, здесь, в верховьях, оказался тонкой, но быстрой струёй, пробивавшей себе путь между валунами.

— Смотрите, — вдруг сказал Ваня, останавливаясь и показывая рукой.

Мы вышли на небольшую поляну, окружённую скальными выходами. Ручей брал начало прямо из-под камня, вытекая из узкой, почти незаметной расселины. Вода здесь была чистой, прозрачной, но вокруг, на поверхности камней, лежал белёсый налёт.

— Не то, — сказал я, осматриваясь. — Нам нужно выше. Туда, откуда идёт эта отрава.

Ваня кивнул и повёл нас в обход, карабкаясь по осыпи. Михаил пыхтел, хватаясь за выступы, его очки то и дело сползали на кончик носа.

— Александр Андреевич, — выдохнул он, когда мы, наконец, выбрались на небольшой уступ. — Я, кажется, вижу.

Я поднялся следом и замер.