Тим Волков – Санитарный поезд (страница 39)

— Ну уж раз начал, — сказала Женя, закатив глаза. — Любовное письмо! Страсть как интересно! И романтично!

— «Пишу тебе из деревни, сердце рвётся от тоски. Каждый день молюсь, чтоб ты вернулся живым. Помнишь, как мы гуляли у реки, ты говорил про свадьбу после войны? Я верю, ты сдержишь слово. В селе холодно, берегу дрова. Угля мало. Греюсь в твоей старой шинели, она пахнет тобой. Выздоравливай, родной, ты же сильный, мой Фёдор. Мне сказали, что тебя ранило. Сказали, что ты в санитарном поезде, едешь в госпиталь. В санитарном поезде тебя вылечат, я знаю. Напиши, как только сможешь. Жду тебя, всегда твоя, Ольга Ковалёва. 10 октября 1916, с. Липовка»

Сверчок замолчал, его лицо покраснело. Женя, прижав руку к груди, выдохнула:

— Боже, как романтично… Она ждет его… Свадьба намечается!

Иван Палыч, нахмурившись, забрал письмо.

— Постой… — задумался Сверчок. — Травин? Фамилия знакомая. Так я же помню его! Точно, был у нас такой! — Его глаза загорелись. — Хороший такой парень, кудрявый. Хвалил меня, как я пою, говорил, звонко я исполняю, как соловей. Даже шутил, что с девушкой своей, Ольгой, сходил бы на мой концерт, если б я пел на сцене. Польстил, чертяка! — Он улыбнулся, но тут же осёкся.

— И что с ним стало?

— В лазарет его привезли, помню, ночью, как раз в мою смену, — наморщив лоб, стал вспоминать санитар. — Ранение в грудь у него было, тяжёлое. В бою каком-то получил. — Его голос стал тяжелее. — Сразу на операцию повезли. Вытащили пулю. Вроде все нормально было, потом дня два где-то лежал, я ходил к нему. Он тоже детдомовский, на этом нашли общий язык. Разговаривали много с ним. Интересный он был. Потом хуже ему стало вдруг резко. Вроде внутреннее кровотечение открылось. Еще одну операцию назначили ему. Не выжил. Умер на операционном столе.

Женя ахнула, её глаза наполнились слезами.

— Как же так…

— Такое бывает, — задумчиво вздохнул Иван Павлович. Внутреннее кровотечение после операции может возникать по нескольким основным причинам. Тут тебе и повреждение сосуда, когда хирург может случайно повредить сосуд, и недостаточная перевязка и лигатура, нагрузка, нарушения свертываемости крови. В обычное то время риск большой, а в военное, да еще и в санитарном поезде… От хирурга конечно многое зависит.

— А кто его оперировал не помнишь? — спросил Иван Павлович.

— Как не помнить? Конечно помню! Наш Завьялов и оперировал, — ответил Сверчок.

— Что же теперь делать с письмом? — осторожно спросила Женя.

— Что с ним делать? Отправить обратно Ольге, — ответил Иван Павлович. — Вернуть положено.

— Если Травин погиб, это её убьёт! — воскликнула Женя.

— А куда же тогда? Обратно в стену спрятать?

Медсестра, глотая слёзы, прошептала:

— Да, наверное, вы правы. Надо отправить. Она должна знать.

Сверчок кивнул:

— Верно, Иван Павлович говорите, — кивнул Сверчок. — Адрес есть на конверте, село Липовка. Найдём и отправим.

— Но это потом, — ответил доктор. — Сейчас продолжаем уборку!

— Будь она неладна! — проворчал санитар, но послушно взялся за веник.

Третий лазаретный (а вместе с ними и второй, и первый) Иван Павлович, Сверчок и Женя привели в порядок под самый вечер. Устали сильно, но всех грело одно ожидаемое дело — сходить на почту и отправить письмо адресату.

Глушаков обошёл состав, кивнул:

— Молодцы, господа. За день управились! Я думал — дольше будет. По такому поводу час свободный, отдыхайте, но далеко не разбегайтесь. К ужину будьте в депо.

— Пойдём на почту, — тут же оживился Сверчок. — Да скорее! Пока не закрыли. Надо узнать про Липовку, адрес проверить.

— Верно, — кивнула Женя.

На станционной почте, за деревянной стойкой, сидел старик — почтальон с седыми бакенбардами и усами, желтыми от табачного дыма.

Иван Палыч кашлянул, привлекая внимание:

— Добрый вечер. Нам бы узнать, где село Липовка. Хотим письмо отправить.

— Липовка? — переспросил старик, подслеповато прищурившись. — Липовка-то недалеко будет, верст двадцать. А что за письмо?

Доктор протянул конверт.

Почтальон взял синим от чернил пальцами конверт, прочитал адрес, удивленно поднял брови:

— Ковалёва? Ольга? Да зачем туда писать, коли она здесь, в депо работает! Чинит ваш санитарный поезд, небось, прямо сейчас молотком стучит.

— Здесь? — хором воскликнули спутники.

— Ну да. Она сама то из Липовки, но ездит сюда. Так что удачно вы зашли.

— Работает в депо? Кем? — спросил Иван Павлович.

Старик пожал плечами:

— Слесарь она, помощница в ремонтной бригаде. Девка крепкая, с инструментами управляется, как мужик. Хотя по ней и не скажешь — красивая, что глаз не отвести! Работает день и ночь, говорят, от тоски спасается. — Он посмотрел на конверт. — Это письмо ей? От кого?

— От Федора Травина, — ответил Иван Павлович.

— Надо же! Жених ее! Так вы сами отнесите! Она так обрадуется! Каждый день ко мне заглядывает, все спрашивает — нет ли весточки? А тут вы.

Иван Павлович замялся — понимал, что вместе с письмом принесет еще одну весть, не радостную, горькую.

— Нужно отнести, — шепнула Женя, тоном, не терпящим возражений.

Доктор и сам это понимал.

— Хорошо. Отнесем.

Холодный ветер пробирал до костей. Трое шли по запасным путям, вдоль санитарного поезда, в сторону депо. Вдалеке лаяла собака.

Иван Палыч было хмурым. Евгения, кутаясь в платок, шагала рядом, её глаза, обычно живые, были теперь полны тревоги.

— Эх, не дело это, не дело… Как ей сказать? — все не умолкал Сверчок.

Депо раскинулось вокруг: приземистые кирпичные здания с закопчёнными стенами, ржавые рельсы, заваленные углём, деревянные сараи.

У путейца довольно быстро узнали где можно найти Ольгу. Над ее мастерской торчала жестяная труба, выпуская слабый дымок. Фонари, подвешенные на столбах, мигали, отбрасывая пятна света на груды досок и старых шпал.

Иван Палыч шёл молча, думая о Фёдоре, которого оперировал Завьялов.

«Кровотечение… — мелькало в голове. — Война, нехватка ниток, усталость врача. Такое бывает…» — Словно бы выискивая оправдание случившемуся думал доктор.

Подойдя к дверям мастерской — тяжёлым, деревянным, с облупившейся краской — они услышали голоса. Сквозь щель пробивался свет керосиновой лампы, и доносился низкий, уверенный голос… Завьялова.

Все переглянулись. Он то что тут делает?

Прильнули к двери, вслушиваясь.

— Оля, послушай, Фёдор твой жив-здоров, я его спас, — произнёс Завьялов. — Пуля в грудь попала, да, страшное конечно ранение, но я зашил, как надо. Тонко сработал. А он, дурень, сбежал, бросил тебя. Видать, не так уж и любил.

— Какого… — выдохнул Сверчок.

Но Женя сразу же отвесила ему затрещину, показав — молчи!

— Сбежал? — раздался женский голос, полный боли. — Как…

— Вот так, Олечка. Бывает и такое.

— Не может быть!

— Может, Олечка, может. Он сам мне лично говорил. Что нашел одну девчину в Москве. Я ему говорю — одумайся, у тебя такая девушка красивая — он же мне фотокарточку твою показывал. А он ни в какую — разлюбил говорит. А я бы, Оля, не сбежал. Меня бы целовать надо было, и ждать, как ты его ждала.

Раздался едва слышный всхлип.

— Брось тосковать, Оля. Я тут, рядом. И я лучше Фёдьки твоего дурака, поверь.