Тим Волков – Санитарный поезд (страница 19)

Он отложил бинты, посмотрев на Женю.

— А вы, Иван Палыч, как держитесь? — продолжила девушка. — Вы ведь его и нашли… Переживаете, наверно? — Она шагнула ближе, будто невзначай коснувшись его локтя. Глянула в глаза. — Может, я вам чем помочь могу?

Иван Палыч замер, ощутив знакомый укол неловкости. Женечка, юная и милая, ну чего же ты, дуреха, прицепилась то? Ведь говорил же…

Доктор отложил бинты, повернулся к медсестре и, стараясь говорить деликатно, сказал:

— Евгения Марковна, вы девушка красивая, добрая, и я ценю вашу заботу. Но, вы сами знаете, у меня есть подруга, в Зарном. Анна. Я ей верен, и других у меня быть не может. Вы поймите, Женечка, я не хочу вас обидеть, но так будет честнее. Вы уж извините. Не хочу давать вам надежд на что-то большее, кроме дружеского общения в рамках нашей с вами работы.

Женя опустила глаза, её щёки порозовели, а губы дрогнули. Грусть промелькнула во взгляде, но девушка быстро взяла себя в руки.

— Понимаю, Иван Палыч, — тихо сказала она, заставив себя улыбнуться. — Анна ваша… счастливая, должно быть. Извините, если что не так. — Она кивнула, поправила колпак и, не оглядываясь, отошла к соседней койке, где лежал раненый с забинтованной ногой.

Иван Палыч посмотрел ей вслед, чувствуя укол вины, но и облегчение. Точки расставлены. Неловко конечно вышло, но это следовало сделать, пока не поздно.

Дождавшись, когда медсестра уйдет, доктор двинул в штабной вагон. Но начмед повстречался раньше — во втором лазаретном.

— Трофим Васильич, дело серьёзное, — отведя начмеда в угол, заговорил шёпотом доктор. — Информация одна поступила. Марию Кирилловну вчера вечером в лазаретном никто не видел. А ведь Шахматова должна была дежурить. Пропала… Ровно в том момент, когда…

— Ты хочешь сказать… — выпучив глаза, начал Глушаков.

— Ничего не хочу сказать и никого не подозреваю, но… проверить нужно. Сами же говорили — а что если эта дама треф и есть убийца?

— Шахматова? Княгиня? — словно пробуя на вкус эти слова, произнес начмед. — Мария Кирилловна? Горло резать Бублику? А ведь знаешь, я вполне ее в этой роли представлю. Жесткая она, порой чересчур, как крикнет на своих сестричек, так сам вздрагиваю.

— Улик прямых нет, всё косвенное. Однако же Сенька видел загадочную даму с Бубликом в последние его часы. Это раз. Карта дама треф — это два. И Шахматову никто не видел в момент убийства Бубликова. Это три. Возможно, это просто совпадение, но…

— А мотив? Мотив какой?

Иван Павлович пожал плечами, ответил:

— Поговорить нужно с ней, может и поймем мотив — если это она конечно.

— Ладно, Иван. Поговорю с ней. Сам. Но, чёрт возьми, разговор будет непростой. Она ж не обычная сестра милосердия, а княгиня. Если ошибаемся, скандал выйдет. А если правда твоя… — Он вздохнул. — Надо жандармам доложить, но сперва сами разберёмся.

— Давайте я с вами пойду? — предложил Иван Павлович.

— Давай, — кивнуло Глушаков. — Ты смышленей, деликатней. А то я боюсь наговорю чего не следует. Я ведь выходец из простой семьи, с княгинями говорить не привык!

И двинув в сторону первого лазарета, проворчал:

— С этими убийствами даже воровством салицилки некогда заниматься!

Княгиню нашли… в инфекционном вагоне! Даже часовой не захотел вести караул изнутри и опасливо стоял снаружи — боялся заразиться. Впрочем, особой заразы там и не было, почти всех больных сгрузили на прошлой станции и оставалось двое слабых, пролечившихся, которых решено было еще понаблюдать и отдать на следующей остановке.

Мария Кирилловна как раз осматривала одного лежащего больного. Рядом, к удивлению Ивана Палыча и Глушакова, стоял администратор поезда Ефим Арнольдович. Увидев вошедших, он вздрогнул, но быстро выпрямился.

— Господа?

— Ефим Арнольдович? — Глушаков прищурил единственный глаз. — Что вы здесь делаете?

Администратор кашлянул, поправляя очки.

— Так ведь… Сопровождаю госпожу Шахматову, господин штабс-капитан. После убийства Бублика… опасно одной, знаете ли, по вагонам ходить. Вдруг эти злодеи и за ней охотятся. Я решил… быть рядом.

Мария Кирилловна, закончив осмотр, повернулась к ним. Её рыбье лицо было непроницаемым, но глаза, водянистые и холодные, внимательно изучали вошедших.

— Господа, — голос её был ровным, с лёгкой хрипотцой, — чем обязана? У меня тут больные, не до пустых разговоров.

Глушаков, откашлявшись, начал осторожно:

— Мария Кирилловна, дело серьёзное. Убийство Бублика… Жандармы поезд заперли, всех допрашивают. Нам надо как можно скорее найти убийцу, чтоб порядок восстановить и дальше ехать. Для этого вот решили небольшой опрос сделать. Вдруг кто-то что-то видел, слышал… И вас тоже, с вашего позволения, хотели бы расспросить.

Иван Палыч, стоя чуть позади, добавил:

— Мы понимаем, вы заняты, но это важно. Всего пара вопросов, чтобы исключить недоразумения.

Шахматова слегка кивнула, скрестив руки.

— Спрашивайте, господа. Я не против. Но учтите, времени у меня мало. — Она бросила взгляд на больного, затем на Ефима Арнольдовича, который нервно переминался.

Глушаков, понизив голос, продолжил:

— Мария Кирилловна, вчера вечером, когда произошло убийство, вас в лазарете не видели. Ни сёстры, ни раненые. Не подскажите, где вы были?

Мария Кирилловна резко вскинула подбородок, её глаза сузились.

— Где я была? — Голос стал холоднее, с ноткой раздражения. Простой, казалось бы вопрос, преобразил даму. — Это, господа, не ваше дело. Я сестра милосердия, а не преступница. Занималась своими обязанностями. И точка. — Она отвернулась, поправляя повязку больному, но напряжение в её плечах выдавало, что вопрос ее задел.

Иван Палыч и Глушаков переглянулись. Ефим Арнольдович, кашлянув, попытался разрядить тишину:

— Госпожа Шахматова всю ночь с больными была… В перевязочном вагоне. Я могу подтвердить.

— Ефим Арнольдович, а вы что всю ночь с больными делали? — не удержался Иван Павлович.

— Так я… Не спалось! Вот и прогуливался. И видел Марию Кирилловну. Поэтому подтверждаю.

— Хм… — протянул Глушаков. — Интересно. Все время ее видели? Возле нее получается гуляли? Вокруг что ли?

— Трофим Васильевич, что вы мне хотите этим самым сказать? — с нажимом произнес Ефим Арнольдович.

— Просто интересуюсь, пытаюсь понять. Мария Кирилловна, — обратился вновь к старшей медсестре Глушаков. — Вы поймите главное — никто вас не обвиняет. Мы просто хотим…

— Полагаю, я уже ответила на ваш вопрос? Повторяться я не намерена.

«А дама заметно нервничает, — отметил Иван Павлович. — И Ефим Арнольдович тоже…»

Это было удивительно, но администратор и в самом деле нервничал и потел, словно что-то скрывая.

— Ефим Арнольдович, — сказал Иван Павлович. — При все моем уважении к вам, но вас не было вчера в перевязочном вагоне. Как и Марии Кирилловны.

Все обернулись на доктора.

— Потому что вчера мы проводили там с Трофимом Васильевичем и еще одни солдатом ревизию. Так что вы что-то не договариваете.

Шахматова побледнела, словно поняв, что ее поймали на лжи. Ефим Арнольдович тоже стал белым.

— Чего вы к ней пристали? Вы что, следователь? — взорвался вдруг администратор. — Пришли тут, допросы какие-то устраиваете!

— Ефим Арнольдович, что с вами? — удивился Глушаков. — Почему вы кричите?

— Потому что вы делаете какие-то намеки! Недопустимые намеки! Сейчас стукну вас по голове, чтобы уму прибавилось!

Он замахнулся, но Шахматова, резко повернувшись, схватила его за руку.

— Ефим, довольно! — Её голос, холодный и властный, заставил администратора замереть. Она посмотрела на Глушакова и Ивана Палыча, её лицо было напряжённым. — Хватит этой комедии. У меня есть алиби, господа. Железное. Вчера вечером и всю ночь я была… с Ефимом Арнольдовичем. Мы… встречаемся. Тайно. — Она выпрямилась, её щёки слегка порозовели, но взгляд остался твёрдым. — Довольны?

Ефим, опустив руку, густо покраснел, его очки съехали на кончик носа.

— Мария… — пробормотал он, глядя в пол. — Зачем ты… — и тут же повернулся к гостям. — Господа, умоляю, никому об этом! Это… личное. Мы не хотели, чтобы знали. Я… я правда был с ней. И ее алиби полностью подтверждаю.

Он достал платок, вытер лоб.

— Мы были тут, в изоляторе. Сюда почти никто не ходит — боятся заразиться. Тихо, безопасно… для разговоров. — Он деликатно кашлянул, поправляя очки.

Иван Палыч и Глушаков переглянулись, ошеломлённые. Такого поворота они явно не ожидали. Версия с женщиной-убийцей отпадала. Тогда…

— Вот ведь черт! — выдохнул Иван Павлович, хлопнув себя по лбу. — Я ведь забыл самое главное! Забегался, замотался — и забыл. Упустил!