Тим Волков – Переезд (страница 21)

Профессор язвительно усмехнулся.

— Сказки! Один бродяга-эмигрант, и вдруг — такие прорывные идеи? Которые нигде в мировой литературе не описаны!

— Он не был бродягой, — холодно возразил Иван Павлович. — Он был ученым. Возможно, гением. А то, что это не описано в ваших журналах, лишь говорит о том, что наука не стоит на месте. Даже в подполье.

— А метод? — встрял Астахов. — Это тоже «логика химика-органика»? Или тоже «гений-эмигрант» вам нарисовал чертеж?

Иван Павлович посмотрел на него прямо.

— Нет. Это была отчаянная необходимость и счастливая случайность. У меня не было нужных реактивов. Был только эфир для наркоза. Я действовал методом проб и ошибок, рискуя. Мне повезло. Я не скрываю, что метод примитивен и опасен. Но он дал результат. Несколько миллиграмм вещества, которое, я уверен, спасет жизнь капитану Глушакову.

— Уверены? — переспросил чекист, откладывая карандаш. — На чем основана ваша уверенность?

— На том, что я видел, как оно работает in vitro. И на том, что после введения у пациента не наступило немедленного ухудшения. Теперь все зависит от его организма. И от того, дадите ли вы мне возможность продолжить работу, чтобы очистить препарат и сделать его безопасным.

— Что⁈ — удивился профессор. — Дать вам возможность продолжать эти жуткие опыты⁈

В кабинете воцарилось молчание.

Чекист посмотрел на профессора, потом на Астахова.

— Ваши выводы?

Профессор буркнул:

— Теория антибиоза… гипотетически возможна. Но доказательств нет. Его метод — дилетантство опаснейшее!

Астахов развел руками.

— Формально… он нарушил все мыслимые инструкции. Ставить опыты на людях… это недопустимо.

— Товарищи, давайте отставим в сторону теории и поговорим о конкретных цифрах, которые я вижу каждый день в этом госпитале, — мягко перебил Иван Павлович. Он понимал, что сейчас нужно перетащить на свою сторону хоть кого-то. — Послеоперационная смертность от сепсиса и гнойных инфекций составляет, по нашим данным, не менее шестидесяти процентов. Шесть из десяти прооперированных умирают не от самой операции, а от последующего заражения. Это — наша главная проблема.

Он сделал паузу, давая им осознать эту цифру. Профессор нехотя кивнул — с этим спорить было сложно.

— Полученное вещество, пенициллин, позволит сильно сократить этот процент. Представьте, что это такое. Раненый боец. Сейчас его шанс умереть от заражения — больше половины. С пенициллином, я уверен, мы сможем снизить эту цифру в разы. До десяти, может, до пяти процентов. Это значит, что из каждых ста раненых мы сможем спасти не сорок, а девяносто пять. Это — конкретные жизни красноармейцев, которые вернутся в строй.

Он перевел взгляд на профессора.

— Вы говорите — «фантастика». Но в лаборатории, in vitro, это работает. Плесень убивает бактерии. Это факт, который можно проверить за один день. Вся моя работа — это просто попытка перенести этот наблюдаемый факт из чашки Петри в организм человека. Да, мой метод кустарный. Да, он опасен. Но он — первый шаг. Если дать мне возможность работать, придать этому научную основу, наладить производство — мы получим не «фантастику», а стандартную процедуру. Как обработка раны йодом, только в тысячу раз эффективнее.

Наконец, он посмотрел на чекиста.

— Вы спрашиваете, зачем это нужно стране. Ответ прост: чтобы сохранить ее человеческий ресурс. Каждый спасенный от гангрены или сепсиса солдат — это штык против интервентов. Каждый спасенный рабочий — это пара рук у станка. Каждая спасенная мать — это будущее страны. Я нарушил инструкции, это да. Но я шел на осознанный риск, чтобы доказать на практике жизненную необходимость этого направления. Результат этого эксперимента — жизнь или смерть капитана Глушакова — покажет, был ли этот риск оправдан. Но даже если… даже если я ошибся в этом конкретном случае, сама идея слишком ценна, чтобы ее хоронить из-за бюрократических формальностей. Речь идет не о моей репутации. Речь идет о том, чтобы переломить ход войны с болезнями, которая уносит у нас больше жизней, чем любая другая война.

Повисла пауза. Никто не решался что-то сказать — еще бы, а что тут скажешь? Что против человека и его разработок, которые страну вперед двигают? За такое можно и самому на скамье оказаться. Все невольно перевели взгляд на чекиста. Тот нехотя медленно поднялся.

— Гражданин Петров, вы пока остаетесь отстранены от работы в госпитале. Не покидайте Москву. Ваше «открытие» будет тщательно изучено компетентными товарищами. Если ваш пациент выживет — это будет одним аргументом в вашу пользу. Если умрет… — Он не договорил, но все всё поняли.

Несколько дней, проведенные в вынужденном затворничестве, Иван Павлович использовал с максимальной пользой. Под негласным, но бдительным надзором он не отчаивался, а с упорством фанатика совершенствовал свою установку. И производил драгоценное лекарство.

Каждая новая партия желтоватого порошка была чуть чище, чуть стабильнее предыдущей. Он вел подробные записи, фиксируя каждый шаг, каждую пропорцию — теперь это была не отчаянная импровизация, а методичная, научная работа.

Дверь в лабораторию распахнулась с такой силой, что задребезжали стеклянные колбы. На пороге, с лицом, побагровевшим от гнева, стоял сам Николай Александрович Семашко. За его спиной, съежившись, маячили Воронцов и Астахов — гостей такого высокого ранга они явно не ожидала сейчас тут увидеть.

— Иван Павлович! — прогремел Семашко, окидывая взглядом царящий в комнате «алхимический» беспорядок. — Мне только что доложили о каком-то идиотском разбирательстве! Это правда⁈ Вас пытаются посадить за то, что вы… что вы работаете⁈

Не дав никому опомниться, он резко обернулся к Астахову и Воронцову, которые уже стояли за его спиной.

— Кто автор этого безобразия⁈

В этот момент из-за их спин, бледный, но с прежним надменным выражением лица, вышел Сергей Петрович.

— Николай Александрович, разрешите доложить! — начал он, стараясь придать голосу твердость. — Врач Петров грубейшим образом нарушил все мыслимые протоколы! Он ввел тяжелобольному, находившемуся в бессознательном состоянии, непроверенный, самодельный препарат! Мы были вынуждены…

— Больному? — перебил его Семашко, наступая на Бороду. — Какому больному? Где он⁈

— В третьей септической палате, — растерянно пробормотал Сергей Петрович. — Капитан Глушаков. Состояние было безнадежным…

— Ведите! — отрезал Семашко. — Сию же минуту!

Толпа в белых халатах и штатском, во главе с разгневанным наркомом, громоподобной процессией двинулась по коридорам. Сергей Петрович, предвкушая триумф, почти бежал впереди, чтобы первым продемонстрировать плачевные результаты «эксперимента» Петрова.

Он распахнул дверь в палату и замер. Его лицо вытянулось, выражение торжествующей уверенности сменилось на абсолютно недоуменное, почти идиотское.

Койка капитана Глушакова была пуста. Одеяло аккуратно откинуто.

— Он… он… — начал было Сергей Петрович, бешено озираясь.

В этот момент из-за ширмы в глубине палаты вышел сам Глушаков. В одной руке он нес жестяной чайник, в другой — две кружки. Он был бледен, исхудал, но держался на ногах твердо, а в его единственном глазу горел живой, осмысленный огонь, сменивший лихорадочный бред.

— А? Товарищи? — спокойно произнес он, видя ошеломленную группу в дверях. — Вы ко мне? Чайку, что ли, хотели? Я вот как раз согреть сходил.

Он продемонстрировал медный чайник.

В палате повисла гробовая тишина. Семашко, широко раскрыв глаза, смотрел то на Глушакова, то на побледневшего, как полотно, Сергея Петровича.

— Вы… как ваше самочувствие? — наконец выдавил из себя главный врач Воронцов.

— Самочувствие? — Глушаков поставил чайник на тумбочку и развел руками. — Да великолепно, товарищ доктор! Температуры нет. Аппетит зверский. Рана чистая, уже заживает. Слабость, конечно, еще есть, ноги не совсем слушаются… Но я же, простите, неделю почти при смерти был! А теперь — жив! Как тот феникс, понимаете? Спасибо Ивану Павловичу и его лекарству! Без этого — точно бы погиб.

Он обвел взглядом присутствующих и его взгляд остановился на Иване Павловиче, скромно стоявшем в дверях. Лицо капитана озарилось широкой, искренней улыбкой.

— А вот сам чудотворец! Вот кого я чаем обязан поить в благодарность! Ваше зелье, брат, видать, и впрямь волшебное! Выпили бы со мной чайку?

Семашко медленно повернулся к Сергею Петровичу. Его лицо снова налилось гневом.

— Борода… — произнес он тихо, но так, что у всех похолодело внутри. — Вы отстранены от работы. Ожидайте решения комиссии по факту вашего вредительства и срыва перспективнейшей научной работы.

Затем он шагнул к Ивану Павловичу и крепко пожал ему руку.

— Иван Павлович, а вы — молодец. Оформляйте все ваши наработки документально. С сегодняшнего дня ваша работа получает высший приоритет и полное финансирование. Страна нуждается в вашем лекарстве.

Глава 11

Было воскресенье, уже середина мая. Иван Палыч нынче проснулся рано, часов в пять утра. Подошел к окну и, распахнув форточку, слушал, как пели утренние птицы. Пахло юной листвой и — немного — керосином и дымом, видно, кто-то уже раскочегаривал примус. Слышно было, как во дворе шаркал метлою дворник, трудолюбивый и никогда не унывающий татарин Ахмет.

— Ты что в такую рань? — приоткрыв глаза, сонно спросила Аннушка.