Тим Волков – Падение (страница 31)
— «Ноги» приставить? — чекист раздраженно махнул рукой. — Так у нас и специалистов таких нет. Ранешние все состарились, а кто и помер уже. Остальных в Москву переманили.
— Неужели, такая сложная наука?
— Архисложная, Иван! — Алексей Николаевич неожиданно засмеялся и вытащил портсигар. — Тут и внимание нужно, и интеллект, выносливость… И, не побоюсь этого слова — артистизм! Ну и город нужно знать, как свои пять пальцев. Веретенников — волк матерый! Ну, пущу я за ним своих парней — и что? Враз срисует. Ладно, придумаем что-нибудь. Снова будем на живца, на печать ловить…
Закурив, Гробовский устало вытянул ноги:
— Если Москва срочно эту чертову печать не затребует. А вот помяни мое слово, так рано или поздно и будет! Не наше это дело, не провинциальное. Тут — тайная организация, ту антисоветским заговором на десять верст пахнет! Я Дзержинскому телефонировал лично. Так что скоро завертится все!
Старый сыскарь оказался прав. Завертелось. Буквально со следующего дня! Возвращаясь к обеду в санаторий, Иван Павлович встретил на пути Анюту Пронину, та вприпрыжку бежала со станции — стройненькая, легкая, в красивом голубом платье.
— Ой, Иван Палыч, здрасьте! Вы к себе? А я вас провожу, можно? Все одно — по пути.
— Из города?
— Ага! В УКОМ комсомола ездила. Так, председатель наш, товарищ Нюра Резанович, сказала, что красивые платья можно комсомолкам носить. И даже нужно! Никакое это не мещанство. Из Москвы специальное разъяснение пришло. С печатью!
— Ну, наконец-то, озаботились! — рассмеялся Иван Палыч. — Как там, в городе?
— Суета! В исполкоме бегают все, как оглашенные! Какое-то большое московское начальство ждут… Говорят, все музеи проверять будут!
— Музеи? — доктор напрягся.
— Вот-вот, именно! А много ль музеев у нас? — девушка принялась загибать пальцы. — В городе — три. Художественный, железнодорожных рабочих и помещичьего быта… И у нас в школе — краеведческий. Только он еще незарегистрированный. Вот я и не знаю — считать или нет?
— Считать-то, наверное, можно… — задумчиво протянул доктор. — Только вот проверять его вряд ли будут. Раз уж незарегистрированный.
— Так ведь и хорошо же!
Большое музейное начальство… Вот и сработала одна из отправленных Конторским телеграмм! Интересно, кого прислал Варасюк? Впрочем, приедет Гробовский — расскажет.
Алексей Николаевич приехал из Зареченска необычно рано, сращу после обеда. Иван Палыч с супругой как раз прогуливались в рябиновой рощице — вот и встретились, да прогулялись, поговорили…
— Ох, Алексей… Какой-то вы нынче смурной, — покачала головой Анна Львовна. — Случилось что?
— Да так… по работе. В санаторий сейчас?
— Ну, да, на полдник, — искоса посмотрев на приятеля, доктор потер переносицу. — Кефир дают! А кое-кто — еще и соленый огурцы просит.
— Ну и я с вами пройдусь… Покурю на лавочке…
На лавочку приятели и присели, проводив Анну Львовну…
— Изъяли у нас печать, Иван Палыч! — закурив, пыхнул крепким дымом чекист. — Не на что теперь аферистов ловить. Веретенников пока сидит… но, я так полагаю, это тоже недолго.
— Печать изъяли… — сняв кепку, доктор пригладил волосы. — А кто? По какому такому праву? Это ж, я так понимаю, вещдок!
— Вещдок-то — вещдок, — кривовато улыбнулся Гробовский. — Но еще и, оказывается — вещь, представляющая высокую художественную ценность! Глянь вон, на бумаженцию…
Алексей Николаевич вытащил и карман сложенный вчетверо листок:
— ВЦИК СНК, — было напечатано в верхней части казенного бланка.
И ниже:
— Вот так вот, друг мой! — невесело расхохотался чекист. — Красиво и непринужденно! Без всяких налетов, взломов и прочей ерунды. Одной бумажкой! Думаю, и с Веретенниковым будет примерно так же.
— И что делать? — Иван Павлович покусал губы.
— Работать! Действовать! — отмахнулся Гробовский, выпустив дым. — Несмотря на то, что руки выкручивают… Вот что! Хорошо бы об этом Варасюке хоть что-то узнать.
— Бурдаков, — усмехнувшись, подсказал Иван Палыч. — Нужно ему позвонить… по защищенной линии.
— Которую все равно прослушивают.
— Даже так? Тогда все похитрее надо…
Из кабинета начальника ЧК звонил сам доктор:
— Совнарком? Управделами? Это из Наркомздрава, Петров. Мне товарища Бурдакова, срочно! Хорошо… жду… Да, да, Петров! Здравствуй, дорогой мой Михайла Петрович! Как жив-здоров? Ну и слава Богу! А мы тут с супругой, в Зарном… Да знаю, что знаешь… Слушай, Миша, ту вопросик к тебе! Московское начальство по музейным делам приехало… Из Наркомпроса. Так местные жену спрашивают — как, мол, он? Что любит, вообще, что за человек? Сам понимаешь, встретить, как подобает, хотят… Как-как прозвали? Железнодорожником? Почему? В управлении железных дорог служил… при Керенском еще.. ага-а… Говорят, семьянин… Что-что? Что ты смеешься-то? Ах, врут, гады…
Договорив, Иван Павлович попрощался и положил трубку. Сидевший напротив Гробовский усмехнулся и радостно потере руки:
— Значит, не такой уж и семьянин…
— Лизаньку Игозину напрячь хочешь? Егозу? — быстро сообразил доктор. — Снова девку в пекло суем!
— Ну, а кого еще-то? — цинично прищурившись, чекист развел руками. — У меня больше таких профессионалов нет.
Начальник музейного отдела Наркомпроса товарищ Варасюк относился к тому типу людей, что всячески подчеркивали свою значимость, важность и нужность. Полноватый, невысокого роста, с рыхлым щекастым лицом и зачесанной на намечавшуюся лысину редковатой прядью, Александр Енакиевич, конечно, догадывался, что редкая женщина увидит в нем героя… Зато обязательно распознает большого начальника! Что куда лучше, чем какой-то там герой!
Варасюк никогда не был мыслителем, однако, обладал подвижным и гибким умом… даже, скорее — хитростью, и весьма небесполезным умением предвидеть все пожелания начальства. Услужливость и подхалимаж он выдавал за деловитость, а пустые придирки к подчиненным — за требовательность… Как многие люди с недостатками воспитания ничтоже сумняшеся считают себя честными и прямыми людьми.
Одевался Александр Енакиевич вполне солидно, как было принято в Кремле. Мышиного цвета френч с большими пуговицами, серые галифе, заправленные в сапоги дивной желтой кожи… И такого же цвета портфель, вечно наполненный бумагами… А, впрочем, не только бумагами — там лежали и головные уборы. К примеру, входя в кабинет к Владимиру Ильичу, Варасюк обязательно надевал простецкую кепку, для деловых встреч с товарищем Сталиным имелся бесформенный матерчатый картуз, а вот к собственному непосредственному начальству, товарищу Луначарскому, лучше было являться в модном английском кепи, сером, с помпоном.
Именно такое кепи Александр Енакиевич надел и сейчас, когда садился в исполкомовскую «Изотту- Фраскини». Большой московский начальник нынче намеревался проинспектировать музей железнодорожных рабочих, недавно открывшийся при депо.
Музейно начальство уже вытянулись в струнку на крыльце — ждали! Выбравшись из машины, товарищ Варасюк демократично поздоровался со всеми за руку и покровительственно улыбнулся:
— Ну, что? Пойдем, посмотрим. Что ту у вас? Нет, нет, закрываться не надо! Пусть народ ходит, смотрит. Все же музей, а не какой-нибудь там… пакгауз, х-хо-хо!
Посетителей в музее железнодорожных рабочих оказалось всего трое. Двое мальчишек-школьников, и одна худенькая вполне себе симпатичная особа лет двадцати пяти в модном зеленом платье с голыми плечами и летней шляпке на манер той, что носила известная английская актриса Глэдис Купер.
Мальчишки взахлеб обсуждали устройство паровозной топки, девушка же глазела на модели маневровых паровозов… А Товарищ Варасюк — на девушку…
— Смотрю, вы интересуетесь. Такая симпатичная барышня — и вдруг паровозы!
— Ой! — обернувшись, барышня хлопнула приклеенными ресницами и улыбнулась во все тридцать два зуба, белых и сверкающих, как у акулы, только что перекусившей парой пловцов. — Какой мужчина! Я вот не могу понять — где тут запас дров или угля? Ведь нет этой… как ее… коробки, что ли…
— Все правильно, милая барышня! Тендера нет, — галантно пояснил Александр Енакиевич. — Ну, того, что вы коробкой назвали… Ах, как обворожительно! Но, знаете, тендер тут и не нужен. Это маневровый паровоз, он далеко не ездит.
Незнакомка уважительно поджала губы:
— Я вижу, вы разбираетесь… И вообще, очень галантный мужчина…
— Александр Енакиевич, ответработник, — чуть поклонившись, представился Варасюк, поедая барышню глазами. Можно просто — Александр.
— Очень приятно. Элиза. Можно просто — Лиз.
— Лиз! Вы просто чудо! — заулыбался Александр Енакиевич. — Я бы так хотел рассказать вам о паровозах! В каком-нибудь ресторанчике…
— Ту, недалеко, есть один… Недавно открылся, — Лиз трепетно опустила ресницы. — Называется — «Синяя борода». Только он коммерческий…