Тим Волков – Падение (страница 20)
— Иван Палыч, ты где?
— Тут, — доктор вышел из-за липы и вскинул голову. — Ну?
— Кое-что есть, — озабоченно усмехнулся Гробовский. — Пошли ко мне, глянем… Вещицы Терентия я осмотрел. Френч, пиджак, брюки… В столе покопался… так…
— Так что, что нашел-то?
— Экий ты нетерпеливый! Давай вон, на лавку…
Друзья уселись на лавочку под двумя березками. Плеснуло по глазам солнце…
— Ну, глянь… — надев тонкие перчатки, чекист вытащил из кармана пакетик из вощеной бумаги, осторожно высыпав на скамью… осколки стекла.
— Перчатки надень, Иван Палыч! Ну, что скажешь?
Доктор вздрогнул. Не простые это были стекляшки. Осколки ампулы! Даже оставшуюся надпись можно было прочесть:
'«…erg… Labor… Frankfurt a. M…Stamm Nr…»
— Лаборатория… Франкфурт-на-Майне… — холодея, шепотом протянул Иван Павлович. — Штамм номер такой-то… Все, как тогда, в Смоленске!
Да, в ампуле был штамм вируса! Кто бы сомневался… А про Смоленск пришлось рассказать отдельно. Про тайную лабораторию, про визит в город доктора и Валдиса Иванова из ВЧК, про Потапова и его банду…
Алексей Николаевич слушал очень внимательно, изредка задавая вопросы:
— Говоришь, Потапов в Париже… с Башни…
— Да. Своими глазами видел. При сем, так сказать, присутствовал, — покачал головою доктор. — А Коромыслов-то — тот еще фрукт! Потолковать бы с ним надо.
— Потолкуем! — чекист неожиданно улыбнулся. — Цех-то мы установили! Ну, где ту самую волку, «красноголовую»… Сегодня будем брать! Вот и с Коромысловым, наконец, пообщаемся. Все что надо — спросим.
О, как ждал вечера Иван Павлович! Днем он съездил в лабораторию, так сказать — проконтролировал процесс, но уже около полудня вернулся в Зарное. Прогулялись с женой до рябиновой рощи, зашли к отцу Николаю на чай… Священник гостям обрадовался и долго показывал свои фотоальбомы.
— Это я здесь, в Зарном, снимал… А это вот, изволите видеть, в городе — для местной газеты. Вот — открытие городского сада, а вот — с вокзала репортаж, прибытие экспресса «Берлин — Москва — Хабаровск». Ну, который потом по КВЖД… Вот интерьеры… купе… вагон ресторан… Правда, шикарно?
— Очень! — от души закивала Анна Львовна. — Какой-то тип от вас газетой закрылся…
— Зачитался, видать!
— Хм… А газета-то французская — «Le Petit Journal»… — женщина улыбнулась. — Ну, так, откровенно говоря — бульварный листок. О чем только не пишут!
Иван Палыч слушал вполуха, то и дело поглядывая на часы. Скоро, уже очень скоро, должен бы появиться Гробовский. И все рассказать!
Наконец, гости засобирались домой…
Проводив супругу до санатория, доктор бросился к «Минерве»:
— Я в больницу загляну, дорогая… ненадолго… Дела…
Старого своего приятеля Иван Павлович углядел еще издали. Сняв пиджак, тот сидел во дворе Аглаиного дома, на лавочке и курил папироску.
— Ну, Алексей Николаич, что?
— Тсс! Николенька спит… приболел малость…
— Так я, может, взгляну?
— Да ничего страшного. Аглая и сама доктор — забыл? — чекист улыбнулся и качнул головой. — Ну, цех-то мы накрыли! Повязали всех…
— Поздравляю!
— Только вот Терентия там не оказалось, — развел руками Гробовский. — Сказали, к тетке в Вязьму уехал, уже с неделю как. Мы проверили — нет у него в Вязьме никакой тетки. И одежда вся у бабки Марфы висит… Ладно, будем искать, чего уж… Иван Палыч!
Чекист вдруг прищурился:
— Тебя Аглая хочет попросить помочь немножко. В больнице за нее подежурить… Недолго… ну, пока Николенька…
— В больнице? — улыбнулся доктор. — Да с удовольствием! От всех треволнений хоть там отдохну.
Глава 9
Субботнее дежурство в тихой зарнинской больнице начиналось как благословенная передышка. Бумаги на столе, тишина в коридорах, лишь изредка нарушаемая шагами ночной сиделки или сонным кашлем из палат. Аглая ушла к приболевшему ребенку, и Иван Павлович с почти детской радостью согласился подменить её — он скучал по этой простой, честной работе без политики, без интриг, просто врач и пациент.
Больных было не много, Иван Павлович обошел их, а потом, достав справочник по медицине, погрузился в чтение, смакую каждую строчку, улыбаясь порой устаревшим методам, описанным в книге, рассматривая великолепной работы иллюстрациям.
Идиллия длилась до половины десятого вечера.
В больницу ворвались с шумом. Двое крепких мужчин в кожанках, с решительными, не терпящими возражений лицами, внесли на сколоченных из досок носилках бесформенный, тяжёлый свёрток в дорогом, но теперь растрёпанном и испачканном грязью пиджаке. За ними, суетясь и вытирая пот со лба, вбежал сам еще один мужичок, бледный как полотно.
— Иван Павлович! Срочно! Его… его привезли!
Не спрашивая, кто такой «он», доктор уже сорвался с места. Опытным взглядом он оценил ситуацию: мужчина лет пятидесяти пяти, крупный, с одутловатым, землисто-серым лицом, на котором застыла гримаса мучительной боли. Дыхание поверхностное, хриплое, пульс на сонной артерии — слабый, нитевидный, аритмичный.
— Несите в процедурную, на стол! Быстро! — скомандовал Иван Павлович, уже срывая с себя халат и натягивая стерильный.
— Сердце прихватило у него, — сказал мужичок.
Иван Павлович крикнул санитарке:
— Морфий, папаверин, кофеин подкожно! И кислородную подушку!
Пока разбуженная санитарка суетилась, доктор быстро осмотрел больного. Классическая картина: загрудинная боль, отдающая в левую руку и лопатку, холодный пот, напуганный взгляд. Инфаркт миокарда. Обширный, судя по состоянию.
— Кто это? — шепотом спросил он у одного из сопровождающих, пока готовил шприц.
Тот, бледный, ответил почти беззвучно:
— Товарищ Зарудный. Аркадий Егорович. Начальник Наркомпути.
Удивительно — такой человек и тут, в Зарном. Надо бы разобраться.
Но сейчас это был просто больной. Серый, задыхающийся, умирающий человек.
Работа закипела. Морфий должен снять невыносимую боль и панику, папаверин — расширить коронарные сосуды, кофеин — поддержать тонус. Кислородная подушка захрипела, наполняя лёгкие драгоценным газом. Иван Павлович закатал рукав пациенту — рука была массивная, мясистая — и начал осторожно, но уверенно делать инъекции.
— Дышите, Аркадий Егорович, — произнес он твёрдо, глядя в мутные глаза больного. — Слышите меня? Дышите. Вам нельзя уходить. Слышите?
Тот слабо кивнул, губы его шевельнулись, но звука не было. Пульс под пальцами доктора всё ещё был ужасающе слаб, но аритмия, кажется, начала сглаживаться.
Дальше были долгие часы борьбы. Иван Павлович не отходил от стола. Он контролировал пульс, давление (мерили самым примитивным ртутным сфигмоманометром), следил за дыханием. Делал повторные инъекции, когда боль возвращалась. Заставил санитарку приготовить горчичники на икры — отвлекающая терапия, чтобы перераспределить кровоток. Сам растирал больному холодные, синеватые конечности, заставляя кровь циркулировать.
Эх, жаль никаких никаких тромболитиков, никакой современной кардиореанимации. С этим багажом было бы гораздо легче.
К полуночи кризис, казалось, миновал. Цвет лица у Зарудного из землистого стал просто бледным, дыхание углубилось, пульс окреп и выровнялся. Он погрузился в тяжёлый, но уже не предсмертный сон под действием морфия.
Иван Павлович перевёл его в отдельную палату, велел санитарке дежурить у двери, а сам упал в кресло в ординаторской, чувствуя, как каждая кость ноет от усталости, а руки дрожат от напряжения.
Аркадий Егорович Зарудный пришёл в себя ближе к утру воскресенья. Он был слаб, как ребёнок, и каждое движение давалось с трудом, но сознание было ясным. Когда Иван Павлович вошёл в палату, чтобы сменить капельницу (уже с глюкозой и малыми дозами строфантина), больной пристально посмотрел на него.
— Доктор… — голос его был тихим, сиплым, но в нём уже звучала привычная властность, пусть и приглушённая болезнью. — Это вы… меня спасли?
— Я, Аркадий Егорович, — кивнул Иван Павлович, поправляя подушку. — Как себя чувствуете? Боль есть?
— Тупая… давит. Но уже не так. — Зарудный с трудом перевёл дух. — Мне сказали… что вы тут одни… всю ночь… Я обязан вам жизнью. В прямом смысле.
— Это моя работа, — просто ответил доктор, проверяя повязку на руке.
— Работа… — Зарудный усмехнулся, и это было похоже на гримасу. — Многие на моём месте уже работали бы на том свете. Знаю я наших эскулапов… особенно в таких медвежьих углах. Вы… вы не отсюда. Вы тот самый? Петров? Про которого Ленин говорил?