Тим Волков – Маски и лица (страница 46)
— Предатели! — зашипел его сосед. — Ты о чём⁈
— О жизни, Петя! О том, что мой сын родился здесь, во Франции, и я не хочу, чтобы он рос чужаком, «русским извозчиком». Если там теперь можно жить… может, и нам место найдётся? Не всем же быть князьями. А она… Анастасия Николаевна… она может быть мостом. Живым мостом.
Их слова не были услышаны в общем гуле. Но идея — опасная, еретическая — уже витала в воздухе. Раскол проходил не между монархистами и республиканцами, а между теми, кто хотел умирать за призрак прошлого, и теми, кто хотел выжить в реальном будущем.
Попытка была жалкой и отчаянной. Пожилой человек в ливрее официанта, бывший камердинер кого-то из великих князей, сумел пройти на этаж, где разместили русскую делегацию. В дрожащих руках он сжимал небольшой кортик, смазанный ядом. Замысловато? Необычно? Те лучше. Незнакомец не хотел стрелять — слишком шумно. А вот уколоть «предательницу» в толпе, когда она будет выходить из лифта… Это можно организовать. Умереть она должна была через несколько часов, от паралича, и вину можно было бы свалить на «большевистские интриги».
Но его выдала нервная, бегающая по сторонам походка. Один из охранников русской делегации, дежуривший в холле в костюме портье, заметил его мгновенно. Когда старик, увидев выходящую в сопровождении Чичерина Анастасию, сделал рывок, охранник оказался рядом. Он ловко, почти нежно, взял старика под локоть, как заботливый слуга, ведущий подвыпившего гостя.
— Вам нездоровится, месье? — громко спросил он по-французски. — Пойдёмте, я помогу. — И, не повышая голоса, по-русски в самое ухо прорычал: — Шпильку брось, падла. Или сгниешь в камере с крысами.
Старик обмяк. Оружие со звоном упало на мраморный пол. Анастасия, услышав звук, обернулась. Их взгляды встретились. В его — безумие, ненависть и безысходная боль. В её — не испуг, а глубокая, бездонная печаль. Она узнала в нём лицо из прошлой жизни — чей-то верного слугу, носившего её куклы. Она ничего не сказала. Просто медленно покачала головой и прошла дальше.
Охранник жестом вызвал двух своих людей, и «официанта» бесшумно увели через чёрный ход. Инцидент был исчерпан, не став достоянием прессы.
Заседание комиссии по гуманитарным вопросам Лиги Наций назначили три дня спустя после индента
Единственная девушка в мужском собрании невольно притягивала к себе все взгляды. Анастасия была красива. Одета в строгое тёмно-синее платье, без украшений. Говорила тихо, чётко, на безупречном французском, лишь с лёгким акцентом.
— Господа, — сказала она, когда слово дали ей. — Мы здесь собрались, чтобы делить мир. На побеждённых и победителей. На своих и чужих. Но есть сила, которая не признаёт этих границ. Она не разбирает чинов, национальностей и политических взглядов. Это — болезнь. «Испанка», тиф, холера. Они уносят больше жизней, чем все пушки этой войны, вместе взятые.
Она сделала паузу, давая словам осесть.
— Доктор Петров привёз вам пенициллин. Это оружие в одной битве. Но война со смертью не окончена. И вести её поодиночке — безумие. Враги не признают ваших барьеров.
Клемансо хмуро буркнул:
— Мадемуазель, вы предлагаете нам… что? Филантропию? У нас нет на это ресурсов.
— Я предлагаю вам разумный эгоизм, господин премьер-министр, — парировала Анастасия. — Заразу не остановить на границе патрулём. Пока она бушует в немецких казармах, в польских деревнях, в ваших колониях — ваши города в безопасности? Нет. Она придёт. На кораблях, на поездах, с солдатами, возвращающимися домой. Болезнь — это общий враг. И бороться с ним нужно сообща.
Она выпрямилась.
— Поэтому я предлагаю создать при Лиге Наций Постоянную международную санитарно-эпидемиологическую комиссию. С участием лучших специалистов из всех стран, включая Советскую Россию и Германию. Задача: координация борьбы с эпидемиями, обмен данными, стандартизация карантинных мер, совместная разработка вакцин и протоколов лечения.
В зале повисло изумлённое молчание. Предложение было простым, логичным и оттого революционным. Оно выбивало почву из-под ног у всей риторики изоляции и наказания. Как можно исключать из борьбы с чумой врача, у которого есть лекарство, только потому, что у него «неправильный» паспорт?
Первым заговорил Вудро Вильсон. В его глазах вспыхнул тот самый идеалистический огонёк, который так часто раздражал реалистов.
— Это… это в духе Лиги Наций! — воскликнул он. — Преодоление вражды во имя общей цели! Прагматичный гуманизм! Я поддерживаю.
Ллойд-Джордж задумчиво постукивал пальцами по столу. Он видел дальше. Такая комиссия — идеальный инструмент. Она давала законный, благородный предлог для контактов, для смягчения блокады, для вовлечения России и Германии в систему международных отношений на своих условиях.
— Любопытно, — произнёс он. — Очень любопытно. И кто, мадемуазель, по-вашему, должен возглавить эту комиссию?
Анастасия улыбнулась — впервые за весь вечер.
— Как представитель Российского Красного Креста и… как человек, который видел, как умирают от болезней и в дворцах, и в бараках, я готова предложить… свою кандидатуру.
Глава 21
В салоне-люкс отеля «Trianon palace», выделенном для русской делегации, стояла та самая тяжёлая, оглушённая тишина, что наступает после разорвавшейся бомбы, не причинившей физических разрушений, но навсегда изменившей ландшафт.
Слова Анастасии Николаевны всё ещё висели в воздухе. Сама девушка, сняв шляпку, стояла у высокого окна, за которым темнели очертания спящего парка. Спина Анастасии была прямая, почти неестественно прямая, как у солдата перед строем.
Первым нарушил молчание Георгий Васильевич Чичерин. Он медленно снял пенсне и принялся протирать стёкла носовым платком, делая это с необычайной тщательностью.
— Анастасия Николаевна, — начал он, и его всегда ровный, дипломатический голос зазвучал приглушённо, с новой, непривычной хрипотцой. — Вы… понимаете всю меру ответственности? И всю меру риска? Это не поездка в Версаль на день. Это… анклав. Одиночный пост на самой границе двух миров.
— Я понимаю, Георгий Васильевич, — ответила девушка. — Это пост, который может удержать только человек, которому поверят «там». И которому будут безоговорочно доверять «здесь». У меня… нет иного выбора, кроме как быть этим человеком.
Иван Павлович сидел в кресле, сгорбившись, уставившись в ковёр. Он чувствовал странную пустоту в душе, будто только что получил известие о тяжёлой, неизлечимой болезни. Не о своей — о чужой. Болезни, с которой его пенициллин был бессилен.
— Анастасия Николаевна, — произнес он, поднимая на неё глаза. — Это же кабала. Золотая, благородная, но кабала. Тебя возьмут в заложницы. Красиво, с почётом, но возьмут. Каждый твой чих, каждое слово будут выверять на предмет «влияния Москвы». Ты станешь мишенью для всех — и для бешеных монархистов, вроде того старика с кортиком, и для местных шовинистов, и для наших… для тех, кто в ЦК сочтёт это предательством класса.
— Я знаю, — она обернулась. На её лице не было и тени той легкомысленной, озорной девушки. Это было лицо взрослой, уставшей женщины, принявшей решение. И Иван Павлович, увидев это удивительное преображение сейчас, вдруг понял — а Настя то и в самом деле уже повзрослела. — Но, Иван Павлович, подумайте. Кто ещё сможет это сделать? Георгий Васильевич? Его сразу объявят агентом Коминтерна. Вы? Вас будут видеть только как изобретателя, технаря, а политику вам не доверят. Нужен символ, который перешагивает через баррикады. Живой человек, который стоит и за Россию… и как бы поверх неё. Человек из того мира, которому они верят, но который пришёл из нашего.
Ольга, бледная как полотно, поднялась с дивана. В её глазах стояли слёзы, но она не давала им пролиться.
— Настя… Сестрёнка. Это на годы. На десятилетия, может быть. Ты останешься здесь одна. Совсем одна.
— Не одна, — тихо возразила Татьяна, всегда более практичная. Она посмотрела на сестру не с ужасом, но с горьким, бесконечным уважением. — С ней будет работа. Дело. Настоящее, огромное дело. Большее, чем мы с тобой делаем в канцелярии, Оля. Она будет спасать жизни не в госпитале, а… в целых странах. Это поступок. Как уход в монастырь. Только монастырь у неё будет весь мир, а молитвой — протоколы и вакцины. Да и к тому кто нам будет мешать иногда приезжать к ней в гости? Прекрасный повод съездить вновь в Париж!
Девушки рассмеялись.
Яков Блюмкин, прислонившийся к косяку двери, мрачно хмыкнул.
— Охрану приставить не получится. Точнее, получится, но свою, от только что созданной Лиги, которая, по-сути, еще толком и не оформлена. Это — ноль доверия. Придётся выстраивать всё с нуля. Свою сеть. Свои каналы. Тебе, товарищ… Анастасия Николаевна, придётся научиться играть в игры, по сравнению с которыми сегодняшние дебаты в Версале — детский утренник.
— Я научусь, — сказала она просто.
Чичерин наконец надел пенсне. Стёкла снова засверкали, скрывая его глаза.