Тим Волков – Маски и лица (страница 17)
— В двести пятнадцатом постоялец умер. Похоже, не криминально — милиция уж была. С ним еще барышня заселялась, но та, похоже, сбежала, не заплатив! Шустрая такая, симпатичная. Кашляла…
Кашляла…
— А скорая-то…
— Только что приехала! Труп вот, унесли…
— Так! Я в номер… — бросился было Валдис.
— Стой! — Иван Палыч схватил его за локоть. — Сначала со мной, в машину. Там, в саквояже, респираторы, карболка… Ох, чувствую, будет нам всем поганый сюрприз!
Повезло, «Скорая» еще не уехала…
— Да как вам сказать? — покосившись на мандат, фельдшер — худой длинноволосый парень в грязном халате поверх гимнастерке, бросился открывать фургон. — Этимология пока что неясная. Похоже на пневмонию с крайне быстрым течением… Да сами смотрите!
Надев респиратор, доктор забрался в фургон и откинул простынь с бледного лица мертвеца, искаженного уткой гримасой боли…
Узнал сразу — француз! Господи, неужели ж это…
Глава 8
Кабинет тонул в сизых сумерках. За окном, над крышами Москвы, таял бледный мартовский день, оставляя после себя лишь холодное пепельное сияние. Иван Павлович не зажигал свет. Ему было легче думать в этой полутьме, где очертания знакомых вещей — массивного сейфа, книжных шкафов, гипсового бюста Гиппократа — теряли четкость, становились просто тенями.
На столе перед ним, резко белея в сумраке, лежали два конверта.
Первый — отчет из патологоанатомического отделения Хирургического госпиталя.
Иван Павлович развернул лист, и знакомый убористый почерк профессора Воронцова пополз перед глазами, как строчки эпитафии.
«…легкие резко увеличены, тестоватой консистенции, при разрезе — обильное выделение пенистой, кровянистой жидкости…»
Иван Палыч нахмурился.
«…гистология показывает массивную десквамацию эпителия бронхов и альвеол, инфильтрацию лимфоцитами… Картина полностью соответствует наиболее вирулентной форме так называемого „испанского гриппа“…»
«Испанка». Слово, от которого кровь стыла в жилах. Уже здесь. Болезнь пришла. И будет убивать дальше. Лечения нет. Вакцины нет. Только карантин, маски и надежда, что пронесет.
Иван Павлович положил листок, ощущая тяжесть в пальцах, будто держал не бумагу, а свинцовую плиту. Потом потянулся ко второму конверту.
Он был иным. Плотная, хорошая бумага, казенный бланк. От ВЧК. Иван Палыч уже знал, что прочтет. Запрос об «Интернациональной санитарной комиссии» ушел неделю назад. Но нужно было все же убедиться на сто процентов.
Ответ был краток, как выстрел.
«…в реестрах Международного Комитета Красного Креста не значится… документы, предъявленные на станции Смоленск, являются качественной подделкой… оперативная разработка ведется…»
Внизу — размашистая подпись: «Дзержинский».
Иван Палыч откинулся на спинку кресла. Оно жалобно скрипнуло. В голове, преодолевая усталость, начали сцепляться шестеренки, складываться части пазла.
Фальшивая комиссия. Немецкие склады под Гродно. «Южане» в вагоне. Стремительная болезнь. Качественные подделки мандатов.
Что это? Биологическая диверсия?
Похоже на то, что заразу привезли специально. Как оружие. Чтобы посеять хаос в тылу, добить ослабленную страну, сорвать переговоры, уничтожить надежду, которую давал пенициллин. Кто-то решил поиграть в богов, разливая смерть из пробирок.
Нужно предупредить причастных. Но чтобы идти к тому же Семашко или Дзержинскому, и тем более Ленину нужны доказательства. Слова того старого солдата — Федот Терентьевич Гусев, — к делу не пришьешь. Нужны факты.
Взгляд упал на фотографию в медной рамке на краю стола. Анна Львовна, снятая прошлым летом в Зарном. Она смеялась, запрокинув голову, и солнце запутывалось в ее волосах. Теперь под ее сердцем билась новая жизнь.
Их жизнь. В этом городе. В эту весну. Хотелось спокойствия и тишина, но покой нам только сниться…
Нужно решать эту проблему. Потому что если не решить, то беда может постучаться в дверь. А вероятнее вообще стучаться не будет. Просто ворвется и…
Он резко встал. В темноте нащупал выключатель. Резкий свет электрической лампы ударил в глаза. Осветил стол, два этих роковых документа, карту Москвы, испещренную красными пометками — предполагаемые места для изоляторов.
Иван Павлович принялся ходить из угла в угол.
Что там говорил Федот Терентьевич? «Конвой… Перемещали… один важный груз… Из бывших немецких складов, что под Гродно остались… Там и лаборатория какая-то была, полная ящиков с надписями… По железке везли».
Лаборатория…
Понятно, что маскировали враги все под «Интернациональную санитарную комиссию» от Красного Креста.
Иван Палыч подошёл к карте, висевшей на стене. Палец лег на Москву, скользнул на запад. Смоленск… Далее… Гродно. Пограничная зона. Война с поляками тлела там, как недотушенный костёр. Хаос. Идеальные условия для того, чтобы протащить через линию фронта что угодно — хоть ящики с золотом, хоть ампулы со смертью.
Он подумал о ящиках «с надписями». О «врачах в штатском, с военной выправкой». О кожаных чемоданчиках, из которых делали уколы, а потом стали бояться. Лаборатория на колёсах. Передвижная фабрика заразы. Или… её хранилище.
Официального следа нет. Дзержинский подтвердил: организация-призрак. Значит, искать надо не по бумагам, а по земле. По слухам. По страху, который такая команда неизбежно оставляет за собой. По обрывкам разговоров на полустанках, по шепоту в госпиталях прифронтовой полосы, по внезапным вспышкам болезни там, где их не должно быть.
Мысль созревала, тяжёлая, опасная, как неразорвавшийся снаряд.
Здесь, в кабинете, он строил оборону. Отдавал приказы о производстве хлорной извести, согласовывал развёртывание лазаретов в школах, читал отчёты, которые всё равно отставали от реальности на три дня. Он был диспетчером надвигающейся катастрофы.
А там, на западе, возможно, всё ещё тлеет её очаг. Тот самый «важный груз». Или люди, которые знали, куда его дели. Или следы, ведущие к тем, кто всё это заказал. К Далтону? К лже-французу? К призрачной комиссии? Или они не причем?
Он не сыщик. Он врач. Но он был, чёрт возьми, здесь, в этом времени, не для того, чтобы заполнять бумаги, пока чума подбирается к Москве.
Иван Палыч резко повернулся к столу. Налил в стакан воды из графина, выпил залпом. Вода была тёплой, безвкусной. Решение уже кристаллизовалось внутри, холодное и острое.
Надо ехать. Выяснить все самому. Составить карту движения этой заразы. И тогда… тогда картина будет ясной. А еще есть шанс найти противоядие. Ведь не мог же противник везти заразу, не обезопасившись сам?
Инспекционная поездка. Вот повод и прикрытие. Проверка санитарного состояния прифронтовых госпиталей, оценка угрозы проникновения эпидемии с запада, координация с местными здравотделами. Всё по делу. Всё в рамках его диктаторских полномочий по борьбе с «испанкой».
И попутно… попутно он будет задавать вопросы. О странных санитарных поездах. О необычных «медиках». О ящиках со странными надписями, которые могли видеть железнодорожники или крестьяне. Он поедет по тому же маршруту, что и тот роковой эшелон. От Смоленска — на запад.
Риск. Безумный риск. Бросить Москву, Аннушку (он сжал кулаки при этой мысли), фабрику на пике мобилизации. Но оставить эту нить нераспутанной — было риском большим. Пассивное ожидание удара здесь, в кабинете, стало для него невыносимым.
Он сел и начал быстро, почти лихорадочно, писать. Две записки.
Первая — Семашко. Сухой, официальный рапорт о необходимости срочной выездной инспекции в прифронтовую полосу с обоснованием эпидемиологической угрозы. Просьба об официальном мандате и выделении транспорта.
Вторая — Валдису Иванову в ЧК. Короткая и по существу: «Еду туда, откуда пришла хворь. По следам солдата Гусева. Нужна „крыша“ и человек, который умеет не только спрашивать, но и слушать. Если можешь — встречайся завтра утром. Важно.»
Он позвонил в канцелярию, вызвал дежурного курьера. Молодой парень, сонный, принял конверты, щёлкнув каблуками.
Когда дверь закрылась, Иван Палыч снова подошёл к окну. Небо на востоке начинало светлеть, из чёрного превращаясь в густо-синее. Наступало утро.
Перрон Казанского вокзала встретил их запахом дыма, дегтя и утренней прохлады. Паровоз, чудовищная чёрная туша, шипел паром, извергая из железного нутра клубы белого, едкого облака. Народу — тьма: красноармейцы с вещмешками, чиновники с потёртыми портфелями, беженцы с узлами — весь сгусток тревожной, военной России.
Валдис Иванов стоял у вагона, небрежно прислонившись к стене, но каждое движение его выдавало напряжение. Вместо привычного кожаного пиджака — поношенная солдатская шинель и простая фуражка без кокарды — одежда для командировки, не привлекающая лишних глаз.
Увидев Ивана Палыча с саквояжем, Валдис оттолкнулся от стены и быстрыми шагами пошёл навстречу.
— Иван Павлович, — он взял доктора за локоть, отвёл в сторону, подальше от потока людей. — Ты с ума сошёл⁈
— Угроза эпидемии с запада — не выдумка. Семашко одобрение дал, подписал мандат на инспекцию прифронтовых госпиталей, — спокойно ответил доктор.
— Понимаешь, на что ты лезешь? Это не московские бандиты, которых можно взять за жабры! Там — фронт. Там — поляки, банды, мародёры, свои шпионы и чужие! Ты, замнаркома, директор единственной в стране фабрики пенициллина, поедешь туда, где в любой кустарь может приставить к виску ствол! Искать что? Призраков?