Тим Волков – Лезвие и цветок (страница 4)

— Иван Павлович, — тихо сказал Семашко, — ради меня. Помоги. Пожалуйста.

Петров молчал. Он думал о Лилии, о том, как она улыбнулась ему утром, о том, как Анна Львовна ждала его с ужином. О том, что у него самого сил почти не осталось. И о том, что старый друг Семашко просит его о помощи, и если он откажется, то подведёт не только начальника, но и человека, который верит в него.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я поеду. Но только посмотрю. И если это действительно не моя компетенция — я скажу, и он будет лечиться в больнице, как все.

— Согласен, — кивнул Семашко, и лицо его на мгновение осветилось улыбкой. — Спасибо, Иван Павлович. Спасибо, дорогой!

— Когда ехать то?

— Сейчас. Машина уже ждёт.

Иван Павлович вздохнул, поднялся.

— Я только домой заскочу, скажу Анне Львовне.

— Я уже послал к ней весточку! Не переживай, все сообщат. Да там дел на пятнадцать минут — смотаетесь туда и обратно. А завтра тебе выходной выпишу. Отдохни ради такого дела.

Иван Павлович усмехнулся.

— Вы всё продумали, Николай Александрович.

— Я же нарком, — улыбнулся Семашко. — Я должен думать на несколько шагов вперёд.

Усадьба находилась в Подмосковье, в сосновом лесу, на берегу небольшого озера. Дом был старый, купеческий, с колоннами и мезонином, но ухоженный — видно было, что за ним следили. Свет в окнах горел тёплый, уютный, и пахло здесь сосной и весенней сыростью.

«Вот бы в таком месте жить! — невольно подумал Иван Павлович, выходя из машины и делая глубокий вздох. — Воздух — закачаешься! И тишина-а!»

Ивана Павловича встретил сам Рыбаков — высокий, худой, но ещё крепкий старик лет семидесяти, с седой, аккуратно подстриженной бородкой. Он опирался на трость, но держался прямо, с достоинством.

— Иван Павлович, — сказал он, протягивая руку. — Очень рад. Спасибо, что приехали.

Голос у него был низкий, мягкий, и Петров почувствовал, как его раздражение, накопившееся за день, начинает таять. Этот человек не казался капризным или избалованным. Да и боевые шрамы на лице говорили о том, что отсиживаться дома и прятаться он не привык.

— Здравствуйте, Антон Антонович, — ответил Петров, пожимая его руку. — Выглядите… неплохо.

— Для больного старика — да, — усмехнулся Рыбаков. — Но мы же не будем обсуждать мою внешность? Проходите, я заварил чай. С мятой и липой. Говорят, полезно.

Они прошли в гостиную — большую, с высокими потолками и камином, в котором весело потрескивали дрова. Иван Павлович сел в кресло, Рыбаков устроился напротив, поставил на низкий столик поднос с чайником и двумя фаянсовыми чашками.

— Спасибо, что согласились, — сказал он, наливая чай. — Я знаю, что вы — человек занятой. Я извиняюсь, что побеспокоил… Да я бы вообще не стал никого беспокоить, это все Николай Александрович, он настоял. Беспокоится.

Старик махнул рукой. Потом, глянув на гостя, спросил:

— А у вас, говорят, дочь родилась?

— Да, Лилия, — ответил Иван Павлович, чувствуя, как внутри разливается тепло при одном упоминании имени.

— Славное имя, — Рыбаков улыбнулся. — Цветок. Я всегда любил цветы. У меня здесь, — он кивнул в сторону окна, — небольшой сад. Весной он очень красив. Дети — это конечно цветы жизни. А мы… — он тяжело вздохнул. — Так, сорняки уже.

— Ну что ж, — сказал Иван Павлович, отставляя чашку. — Давайте посмотрим, что у вас.

Рыбаков кивнул, и осмотр начался — привычный для Петрова, но здесь, в этой уютной гостиной, он казался почти камерным, личным. Он слушал, осматривал, задавал вопросы, и Рыбаков отвечал открыто, не скрывая ни боли, ни страха.

— Я лечусь травами, — сказал Антон Антонович. — Ведь все полезное в природе. Вот оттуда и надо черпать здоровье.

— Травы — это хорошо, — кивнул Иван Павлович. — Но иногда надо и лекарства посильнее использовать.

— Я боюсь, — задумчиво вдруг произнес Антон Антонович, — что это конец. Мы ведь с вами образованные люди. Ну какое здоровье может быть у восьмидесятилетнего старика? Механизмы изнашиваются. Сердце ни к черту. Желудок барахлит.

— Это не конец, — твёрдо сказал Иван Павлович. — Мы разберёмся. Я обещаю.

Рыбаков на это лишь многозначительно вздохнул.

Осмотр закончился, когда за окном уже стемнело. Иван Павлович аккуратно сложил инструменты, вымыл руки в тазике, стоявшем в углу, и вернулся к креслу, где сидел Антон Антонович. Старик выглядел уставшим, но держался бодро, даже пытался шутить.

— Ну что, доктор, — сказал он, — выносите приговор? Я готов. Хоть в тюрьму, хоть в больницу.

— До тюрьмы не дойдёт, — улыбнулся Иван Павлович, садясь напротив. — Но без больницы, боюсь, не обойдётся.

Рыбаков нахмурился, но промолчал.

— Антон Антонович, — начал Иван Павлович, — предварительно я могу сказать следующее. По всем признакам — у вас язва желудка. Возможно, осложнённая. Те боли, которые вы описываете, их характер, время появления, связь с едой — всё это указывает на язвенную болезнь. Но я не могу быть уверен на сто процентов, пока не увижу анализы.

— Анализы? — Рыбаков поморщился. — Вы же знаете, я не люблю больницы.

— Знаю, — твёрдо сказал Петров. — Но без анализов я не могу назначить правильное лечение. Мне нужно знать кислотность желудочного сока, нужно проверить, нет ли, извините за такие подробности, крови в кале, нужно исключить опухолевый процесс.

Рыбаков тяжело вздохнул, откинулся на спинку кресла.

— Иван Павлович, я старый человек. Я видел много смертей. И я не боюсь умереть. Но я боюсь бессмысленной борьбы. Если это что-то серьёзное — я хочу знать правду и не тратить время на то, что не поможет.

— Я понимаю, — сказал Иван Павлович. — Поэтому и настаиваю на анализах. Если это язва — мы её вылечим. Если опухоль — будем решать, что делать. Но без диагностики, Антон Антонович, я как слепой котёнок. Вы же не хотите, чтобы я ошибся?

Рыбаков помолчал, потом усмехнулся.

— Хитрый вы, Иван Павлович. Умеете убеждать.

— Это не убеждение, — серьёзно ответил Петров. — Это обязанность врача. Я не могу рисковать вашей жизнью.

— Ладно, черт с вами, — сдался Рыбаков. — Уговорили. Уж кого, если не вас слушать? О вас газеты пишут! Завтра поеду в лабораторию, сдам всё, что скажете. Но с одним условием.

— С каким?

— Вы сами будете смотреть результаты. Я не доверяю никому, кроме вас.

— Обещаю, — кивнул Петров. — Я сам.

Он взял лист бумаги, лежащий на столике, и быстро написал несколько строк.

— Вот список того, что нужно сдать: общий анализ крови, анализ желудочного сока, кал на скрытую кровь. Всё это можно сделать в лаборатории при Первой Градской. Я позвоню, предупрежу.

— Хорошо, — Рыбаков взял бумагу, сложил и убрал в карман домашнего сюртука.

— А пока, — Петров открыл свой саквояж и достал несколько пузырьков с порошками и настойками, — вот что я прописываю вам на первое время. Это обволакивающие средства, они уменьшают боль. Вот это — для снижения кислотности. Принимать строго по расписанию, которое я напишу. И диета. Я напишу вам список того, что можно есть, а что нельзя.

Рыбаков слушал, кивал, но было видно, что он относится ко всему этому с лёгкой иронией — как к ритуалу, который нужно выполнить, чтобы от него отстали.

— Антон Антонович, — сказал Петров, перехватив его взгляд, — я понимаю, что вам кажется, будто всё это бесполезно. Но я прошу вас: доверьтесь мне. Хотя бы на неделю. Выпейте лекарства, посидите на диете. Через неделю я приеду с результатами анализов и скажу, что делать дальше.

— А если мне станет хуже? — спросил Рыбаков.

— Если станет хуже — звоните мне в любое время дня и ночи. Я приеду.

Рыбаков посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, и в глазах его мелькнуло что-то — то ли уважение, то ли благодарность.

— Хорошо, — сказал он. — Я попробую. Честное слово, попробую.

Петров поднялся, застегнул саквояж.

— Тогда до встречи через неделю, Антон Антонович. Берегите себя.

— Спасибо, Иван Павлович, — сказал Рыбаков, пожимая ему руку. — Спасибо, что приехали.

— Не за что, — ответил Петров. — Это моя работа.

Иван Павлович вернулся в Москву уже глубокой ночью. Машина, которую выделил Семашко, мягко катилась по пустынным, мокрым от вечерней оттепели улицам. Город спал, только редкие фонари бросали жёлтые круги на тротуары, и где-то вдалеке, за домами, светились окна паровозного депо — круглосуточная работа, которая не останавливалась ни на минуту.

Он вошёл в подъезд, поднялся по лестнице. В квартире было тихо, пахло молоком и чем-то сладким — Анна Львовна, видно, напекла блинов к его приезду, но они уже остыли, стояли на кухне под чистой салфеткой. На столе лежала записка, вырванная из тетрадки: