Тим Волков – Курс на СССР: Переписать жизнь заново! (страница 37)
Мы прошли в здание райотдела. Наташа уверенно подошла к дежурному, назвала фамилию следователя, ведущего дело Гребенюка, и мы поднялись на второй этаж.
Следователь с усталым лицом выслушал нас не перебивая. Наташа четко изложила просьбу: предоставить свидание, передать передачу, огласить точную статью обвинения и список потерпевших для возмещения ущерба. Повезло, следователь не стал особо препираться. То ли действительно, у него было много дел, и заниматься каким-то мелким фарцовщиком ему не очень хотелось, а может так на него подействовали красивые Наташины глазки?
Он сам вызвался передать от нас собранный тётей Верой пакет для Сергея с парой яблок, сменой белья и средствами гигиены, но свидание не предоставил.
— Характеристики принесите, — сухо сказал следователь. — С места работы, от соседей. И чтобы возместил пострадавшим ущерб в полном объеме. Тогда будем говорить о смягчении. А так… — он многозначительно хлопнул рукой по столу, — статья не самая легкая.
Когда мы вышли на улицу, я почувствовал себя более уверенным, так как появилась ясность куда теперь двигаться.
— Спасибо, Наташ, — я искренне посмотрел на нее. — Я бы без тебя пропал.
— Пустяки, — она улыбнулась. И вдруг поцеловала меня в щеку. — Теперь действуй. Иди на его работу, в комсомол, к соседям. Собирай характеристики. А я позвоню в деканат, поговорят с нашим криминалистом, он бывший следователь, может, подскажет еще что-то.
Мы договорились встретиться вечером, чтобы обменяться достигнутыми результатами и обсудить дальнейшие шаги.
Весь оставшийся и следующий дни превратились в бесконечный марафон. Ходил на работу, а после неё метался между механическим заводом, где Гребенюк числился практикантом, райкомом комсомола и нашим ЖЭКом, собирая характеристики. Уговаривал, объяснял, умолял, едва не слезу пускал. Было очень сложно, но я не сдавался. Мастер на заводе, услышав о «спекуляции», хотел вырвать из печатной машинки уже почти готовую характеристику, но я сумел его уговорить, намекнув, что хорошая характеристика нужна не только Сергею, но и поможет избежать громкого скандала, который ляжет тенью на весь коллектив. В райкоме комсомола долго качали головой, гоняли меня по кабинетам, но в итоге выдали какую-то безликую бумажку, где не хвалили, но и не ругали. Соседи, напуганные милицией, подписывались под ходатайством неохотно, но тетя Вера обошла всех с пирогом с капустой, и сбор подписей был завершен.
Сложнее всего было получить список потерпевших. Пришлось пойти на хитрость и даже обман. Давать адреса потерпевших следователь не имел права. Я попросил воды, мол, плохо себя чувствую, а сам, пока он отвернулся к стоящему на подоконнике графину, подглядел нужную запись.
Снова повезло. Заявлений от потерпевших оказалось всего два. От студента-первокурсника из музучилища и некоего гражданина Петрова. Со студентом всё оказалось просто. Получив назад свои деньги тут же написал расписку об отсутствии претензий.
С гражданином Петровым, проживающим в старом центре в одном из дореволюционных домов с высокими потолками и запутанными дворами-колодцами, сразу договориться не удалось.
Мужчина лет тридцати с лишним, в очках с толстыми линзами, в потертом домашнем халате поверх тельняшки, узнав о причине моего появления на пороге его квартиры, довольно осклабился и принял нахальный вид.
— А-а-а! — его лицо исказилось гримасой крайнего раздражения. — Защищаешь жулика! Вместо «The Final Cut» он мне всучил какой-то цыганский хор! Я ему тридцать рублей отдал! Тридцать!
— Я понимаю ваше возмущение, — начал я осторожно. — Мы готовы полностью компенсировать вам ущерб. Вот, тридцать рублей.
Я протянул ему деньги. Он взял купюры, повертел в руках, но не убрал. Его взгляд стал алчным и хитрым.
— И это всё? — спросил он, развернув купюры веером. — А моральный ущерб? Я ждал этот альбом несколько месяцев! Мне знакомый из Прибалтики должен был привезти, но не сложилось. А тут шанс… и такое разочарование! Я не только деньги потерял, я веру в людей потерял!
Я почувствовал, что дело пахнет керосином.
— Что вы предлагаете? — спросил я, стараясь сохранять спокойствие.
Петров огляделся по сторонам, словно опасаясь, что нас услышат, и отступил вглубь квартиры, жестом приглашая меня войти. В комнате одуряюще воняло горячим паяльником и старой бумагой, царил бардак из книг, радиодеталей и стопок пластинок у патефона.
— Ущерб тридцать рублей, это раз, — начал он, загибая пальцы. — Моральная компенсация… пусть будет двадцать. Итого, пятьдесят рублей.
У меня перехватило дыхание. Пятьдесят рублей — огромные деньги. Половина средней месячной зарплаты.
— И самое главное, — он многозначительно поднял палец. — Я хочу ту самую пластинку. Настоящую. «The Final Cut» Pink Floyd. Чтобы у меня было доказательство, что справедливость восторжествовала.
— Но ведь это же…
— Или ты согласен на мои условия, или — разговор окончен!
— Подождите! Но как же…
— Уходи!
— Постойте… Я… я не знаю, где ее взять, — честно признался я. — Денежную компенсацию я вам готов отдать сразу. А пластинка…
— Без пластинки не будет никакого отказа от претензий, — упрямо сказал Петров. — Просто деньгами не откупитесь. Или все, или ничего. И учтите, у меня есть знакомый в партии. Очень не хотелось бы устраивать публичный скандал о том, как молодые спекулянты обманывают честных советских меломанов.
Мысленно я уже попрощался с надеждой на освобождение Серёги.
— Хорошо, — выдохнул я, чувствуя себя так, будто подписываю себе какой-то приговор. — Я постараюсь найти эту пластинку. Но дайте мне время.
— Два дня, — безжалостно произнёс Петров. — Послезавтра пятница. Вот в пятницу я и хочу слушать этот альбом у себя на проигрывателе. Не принесете, пишите другу письма мелким подчерком.
Я молча кивнул, развернулся и вышел.
На улице я остановился, прислонившись лбом к прохладному кирпичу старого дома. Пятьдесят рублей и пластинка Pink Floyd за два дня. Это было безумием.
Но где-то в глубине души, под грузом отчаяния, шевельнулся знакомый азарт. Тот самый, что гнал меня на встречи с информаторами в темные промзоны. Это была новая задача. Сверхсложная. Но я уже ненавидел мысль о том, что этот самодовольный Петров меня победил.
Я выпрямился и быстрым, решительным шагом пошел прочь от этого дома.
Первым делом нужно где-то срочно найти деньги. Пятьдесят рублей. Затем — пластинка. Вот с этим сложнее. Гораздо сложнее.
Хотя, постой…
«The Final Cut» Pink Floyd? Я уже где-то недавно слышал это название. Ну конечно же! Я видел её у Метели. Она хвасталась тогда новинкой, добытой через отца-дипломата. Что, если попробовать купить ее у нее? Или выменять на что-то? Надо попробовать.
К дому на Маяковского, рядом с ЗАГСом я практически бежал. Вот он, престижный дом с высокими потолками, лепниной и бдительным консьержем. Я влетел в подъезд и остановился, пытаясь перевести дух.
— Молодой человек? Вам кого?
— Иван Михайлович… Мне бы Марину… — выпалил я. — Она дома?
Консьерж нахмурился, надел очки. Вид у меня был, что говорится, непрезентабельный: потрёпанная ветровка, взъерошенные волосы, лихорадочный блеск в глазах не внушали доверия, но, кажется, он меня узнал.
— Нет её. Никого нет дома. Мариночка ушла. Где-то часа два назад.
Ушла…
Отчаяние начинало подступать к горлу. Где ещё её искать?
И тут меня осенило. Заброшенный парк на окраине Пролетарской улицы. То самое место, где собирались все городские неформалы, хиппи, меломаны.
Я почти бежал через весь город. Вечерело.
Заброшенный парк на Пролетарской жил своей, отдельной от всего советского города, жизнью. В воздухе отчетливо пахло дымом костра и сладковатым ароматом дешёвого портвейна.
У самого костра, на разбитой скамейке и просто на брошенных на землю кусках рубероида, сидело человек десять. Парень с длинными волосами и в очках, похожий на Джона Леннона, негромко перебирая аккорды на старой гитаре «Урал», пытался петь что-то на ломаном английском, подражая голосу Клэптона:
— I shot the sheriff… But I did not shoot the deputy…
Ему подпевали еще двое, ритмично похлопывая по коленям. Девушка в цветастой юбке тихо наигрывала на губной гармошке. Вся эта картина была бы идиллической, если бы не обшарпанные куртки, стоптанные бабуши и вечная настороженность в глазах людей, готовых в любой момент сорваться с места при виде милицейской формы.
Именно в этот островок тихого, диссидентствующего бунта я и ворвался, как ураган, с перекошенным от усталости и стресса лицом.
Мое появление не осталось незамеченным. Первым меня увидел тот самый «Леннон». Его пальцы замерли на ладах, и на его лице расплылась удивленная, а потом радостная ухмылка.
— Опа! Гляньте-ка, кто к нам пожаловал! — крикнул он, перекрывая гитару. — Сам Александр! Виртуоз гитарный! Привет, братан! Давно не виделись!
Все взгляды устремились на меня. Я почувствовал себя как на сцене.
— Здаров, — буркнул я, стараясь отыскать глазами только одного человека.
— Сашка, выручай! — поднялся с корточек другой парень, в клетчатой ковбойке. — Помнишь, ты песню играл? Сыграй? Я аккорды хочу записать. Или еще чего-нибудь новенького! «Бони М» там, или «Квин»! Знаешь их?
— Знаю, но давай потом? Мне бы найти…
— Меня ищешь? — раздался знакомый голос.
Из толпы поднялась Метель. Взглянув на меня, она замерла, а потом на её лице появилась та самая хитрая, кошачья улыбка.