Тим Волков – Курс на СССР: На первую полосу! (страница 29)
— Понятно. Передам…
В заброшенном парке на Пролетарской было уныло и пусто. Голые кусты, облупившиеся гипсовые пионеры, слякоть… Хотя, не-ет, кажется, потянуло дымком! Кто-то разжигал костер… А вот звякнула гитара!
Ага… Леннон, еще парочка чуваков… Пифагора среди них не было. Что ж, зря заглянул. Хотя…
— Привет!
— О, Саня! — парни явно обрадовались. — Хорошо, что заглянул! Нас уж и осталось-то… Одно слова, зима!
Поправив очки, Леннон с улыбкой протянул мне гитару:
— Сань, сыграй! А то у меня уже руки заледенели.
Что ж…
Как раз в тему песенка!
— Солнечные дни-и-и! — тоскливо подпевали ребята, кивая головами в ритм. — Солнечные дни-и-и…
«— Хорошо бы Цоя предупредить, чтоб не садился за руль в августе девяностого, — возвращая гитару, мельком подумал я. — Хотя, еще семь лет до того… нет, шесть с половиной… »
— Парни, вы Пифа не видали?
— Обещался сегодня быть… Может, заболел?
— А Тучка как, заходит? — я спросил нарочно, хотелось посмотреть реакцию.
— Тучка? — взяв гитару, презрительно скривился Леннон. — Да ну ее. Тут как-то Весна заходил. Сказал, что работает над альбомом. А с Тучкой, сказал, чтоб были поосторожней и много чего при ней не болтали.
— Поосторожней? — я повел плечом. — И что он имел ввиду, интересно?
— А, как хочешь, так и понимай, — отмахнулся Леннон. — Весна не пояснил, а мы особо и не расспрашивали. Песню попросили, спел.
— А как Метель? Давно была?
— Да уж давненько. В Москву, говорят, уехала. В гости.
— А-а-а… Ладно, пора мне. Увидите Пифа, передайте, путь в районную библиотеку заглянет. После обеда каждый день.
— В библиотеку?
— Ну да, он там вроде, книжку должен.
— Вот ведь, «ботаник»! Ну, точно, Пифагор.
Я вышел из парка на улицу, и вдруг замедли шаг. У мебельного магазина, притормозила новенькая шикарная «лада» ВАЗ-2107 вишневого цвета, так называемый «советский мерседес». В решетке радиатора отразилось, сверкнуло тусклое декабрьское солнце. Пассажирская дверь распахнулась и из машины вышел Гребенюк, собственной персоной! В самопальном «Далласе» и бежевой осеней курточке с клетчатой пледовой подкладкой и капюшоном.
Из машины его вдруг окликнули.
— Да? — склонился к двери Гребенюк. — Ну, что вы, Георгий Мефодьевич, сделаем. Завтра же отрегулирую вам клапана! Не беспокойтесь…
Дверца мягко захлопнулась, «семерка» укатила… Я подошел к Гребенюку:
— Здорово, Серега! И что за чел?
— О, Сань, привет! Это? Это, брат, великий человек… это…
Я сразу все понял:
— Организатор вашей швейной фабрики? Ты ж с этим завязал!
— Завязал, да. — Серега неожиданно улыбнулся, мечтательно, как ребенок. — Понимаешь, там девчонка она, закройщица… Валентина. Она, знаешь, как настоящий модельер! Столько всего придумала. И джинсы, и жилетки, и сарафаны даже. Шеф ее называет, незаменимый наш человек! А меня он просил просто с машиной помочь… Ну, с машиной-то можно? Обычная ж халтура, в гаражах…
— Валентина, говоришь? — я хлопнул Гребенюка по плечу. — Да ты, похоже, влюбился!
Статью главред пропустил. Даже похвалил за остроту, но попросил вычеркнуть про югославские сапоги. И напомнил про милицейский очерк!
— Я помню, Николай Семенович, помню, — пришлось клятвенно прижать руки к груди. — Завтра как раз туда иду. Ближе к вечеру.
На столе редактора вдруг зазвонил телефон.
— «Заря», редактор… Нет, не винный магазин! Тьфу!
Николай Семенович бросил трубку, но звонок раздался снова.
— Упорные какие! — пришлось вновь поднять трубку. — Не винный это магазин, а газета! Вы куда вообще, звоните? Кто-кто? — изменившись в лице, главред поспешно поднялся на ноги. — Здравствуйте, Андрей Борисович! Очень рад вас слышать…
Судя по всему, звонил сам Серебренников! Второй секретарь…
Глянув на меня, Николай Семенович махнул рукой, иди мол, и не отсвечивай. Пришлось ретироваться… правда, ненадолго. Я и пяти шагов, как дверь кабинета распахнулась вновь.
— Воронцов! А ну, зайди-ка!
Знаменитый редакторский бас прогрел на весь коридор. Проходивший мимо Плотников глянув на меня с явным сочувствием, мол, сейчас начальство взгреет!
Пожав плечами, я вернулся обратно:
— Николай Семенович, звали?
— Звал, звал, — раздраженно отозвался редактор. — Знаешь, кто мне сейчас звонил? Сам товарищ Серебреников! Если забыл, напомню, второй лицо в обкоме! И ходят слухи, что скоро… Скоро! Он будет и первым. Ну? И что ты вновь натворил? Тебе велит пристать пред светлы очи! Сказал, чтоб срочно явился.
Скрывая довольную улыбку, я спешно опустил глаза:
— Так я побегу?
— Обожди! — протерев очки, строго промолвил начальник. — Сначала объясни, по какому такому поводу?
— Николай Семенович! — взмолился я. — Ну, откуда ж мне знать-то? Может, статья понравилась?
— Ага! — главред саркастически хмыкнул. — Понравилась, не вызывал бы! Мне просто шепнул бы на партхозактиве. Э-эх, Саша, Саша… Ну, ты это… особо-то не волнуйся! Если не антисоветчина какая, отстоим, возьмем на поруки!
— Да я и не боюсь, Николой Семенович. Борис Андреевич человек серьезный, по пустякам звать не будет.
— Не боится он… Да уж, не чаю попить зовут! Ладно, ни пуха…
Вот как раз чай товарищ Серебренников мне и предложил. Прямо с порога. Указал жестом на стул, да крикнул секретарше:
— Ниночка, чайку организуй. С лимончиком!
Отдав поручение, второй секретарь перевел взгляд на меня:
— Что-то в горле пересохло… Чайку вот собрался попить, а тут ты! Ну, давай уж, составь компанию чего ж.
Андрей Борисович как всегда говорил ровным и спокойным голосом, словно диктовал передовицу в газету. Свежий номер нашей «Зари» лежал у него на столе, рядом с гипсовым бюстом Маркса. Та-ак…
Секретарша, принесла чай в серебристых подстаканниках. Хороший, ароматный, с лимоном…
— Уж, извини, разносолов у меня нет… Догадываешься, почему вызвал?
Я кивнул.
— Статья? О Югославии… Мы хотели перед Олимпиадой…
— Ой, не про Югославию твоя статья, нет! — усмехнулся Серебренников. — Вовсе не про заграницу и не про будущую Олимпиаду. Про нас! Про наш родной Союз.