Тим Волков – Альпинист. Книга 1 (страница 48)

Я вновь дернул дверь. И вновь она не поддалась. Заперта! — обожгла догадка.

Я принялся долбить в нее, в надежде, что это какая-то случайность — может быть, упало что-то и подперло ручку. Или петли заклинило. Надо постучать, чтобы мать услышала. Она откроет.

Но в глубине души я понимал, что это никакая не случайность. И белый листок, свернутый в несколько раз и лежащий на полу, около щели в двери, красноречиво об этом говорил.

Я поднялся его, прочитал.

Андрей, извини, но мы должны предпринять необходимые действия, чтобы ты не наломал дров. Так будет правильно. Возможно, сейчас ты будешь зол, но потом поймешь нас. Мы все делаем для того, чтобы ты был в безопасности. И заперли мы тебя не из-за того, что злимся на тебя, а только лишь, чтобы уберечь тебя от неприятностей. Дверь открыть не пытайся, отец подпер ее табуреткой. В обед приду, открою. Сейчас поспи. Твои папа и мама.

Ошарашенный, я глянул на часы. Они показывали без четверти восемь.

«Автобус никого ждать не будет, опоздавшие уходят обратно домой», — вспомнил я слова Кайрата Айдыновича. До окончания моей судьбы оставалось ровно пятнадцать минут. И одна дубовая запертая дверь.

Глава 20

Лагерь

Есть такая бородатая шутка, про то, что только у нас заборы делают из досок, а мебель и двери из опилок. Так вот, в Советском союзе все делают из досок. Из хороших таких досок сороковок. Которые просто так плечом не выломаешь. И табуретки, которыми эти самые двери подпирают, тоже из досок делают. И если тебя закрыли в комнате, где стоит эта самая пресловутая советская дверь, да еще табуреткой поджали, то шансов у тебя выйти ноль.

Я некоторое время пытался высвободиться плечом, но только отбил его. Бесполезно. К тому же есть большая вероятность, что входная дверь тоже закрыта, а мой ключ заботливая мать забрала с собой. Все ради того, чтобы ее любимый сыночек никуда не шмыгнул.

Мне раздиралось от злости. Как так можно⁈ Просто взять и закрыть взрослого человека в комнате⁈ И не было мне так больно — в жизни всякое бывало, и запирали меня случайно, — если бы не одно обстоятельство. Сейчас возле секции «Снежный барс» меня ждет автобус. Ровно до восьми часов. А потом уезжает, причем навсегда из моей жизни. И прощай мечта покорить Пик Победы.

Я выругался. Досада и бессилие душили. Я ничего не мог поделать и лишь бился кулаком в неприступную дверь.

Потом, немного успокоившись, присел на кровать. Взгляд мой упал на рюкзак. Что-то зашевелилось в голове, опасное, дерзкое, коварное. Я перевел взгляд на окно.

Седьмой этаж. Около двадцати метров от земли. Не так уж и много.

Я вновь глянул на рюкзак. Вчера собирал я его тщательно, ничего не забыл. И даже веревку взял, которая лежала под кроватью в качестве запасной. Так, на всякий случай. А еще карабин имелся. Тот самый, который мне Петрович подарил. Самодельный. Улучшенной модели, если верить старику.

Двадцать один метр. Веревки должно хватить. У меня не «сороковка» конечно, но тоже сгодиться.

Закрепить в верхней точке, карабин вщелкнуть в страховочную беседку, заправить в него верёвку специальным узлом, чтобы обеспечивал трение при спуске.

Безумие! Безумие! — мигали красным все эмоции. Но я живо спрятал их в самый дальний участок, не давая возобладать над собой. Только холодный разум. И он говорил мне — это вполне возможно. Если справиться с самим собой.

Вот так испытание.

Я подошел к рюкзаку, развязал его. Ледяными пальцами достал веревку. Огляделся.

Батарея. Чугунная, крепкая. К такой крепить в самый раз будет.

Времени оставалось совсем мало, и потому я принялся действовать решительно, не смея даже на мгновение усомниться в том, что делаю.

Первым делом я выкинул рюкзак с вещами в окно. Это был больше психологический шаг — показать самому себе, что мосты все сожжены и назад дороги нет. Действовать. Только действовать.

Рюкзак плюхнулся в траву. На мгновение подумалось, что звук падения моего тела будет точно такой же, как у этого рюкзака — глухой, суховатый. Я тряхнул головой, отгоняя дурные мысли.

— А кто сказал, что будет легко? — вслух произнес я, делая обвязку.

Потом, немного подумав, взял записку, оставленную матерью, и написал огрызком карандаша:

Не переживай и не теряй — уехал на сборы. Все будет в порядке. Люблю тебя. Твой сын

И вновь засунул бумажку в щель под дверь, теперь уже с обратной стороны.

Двинул к окну.

Настало время в полевых условиях показать, чему я выучился на тренировках. Руки предательски потрясывались. Я пытался успокоиться, но один только вид на окно заставлял мою спину покрыться потом. Сигать с седьмого этажа — пусть и с верёвкой, — мне еще никогда не приходилось.

Карабин Петровича и в самом деле оказался на удивление удобным. Я несколько раз щелкнул им, примеривая к руке. Он лежал как влитой. Да и сам хитрый механизм муфты позволял зацеплять его одним легким движением, не тратя лишнее время на закрутку.

Я встал на подоконник. Подошел к распахнутому окну. Глянул вниз.

И тут же выругал себя за это. Нельзя смотреть вниз. Ни в коем случае. Только страху добавится — а толку никакого.

Пальцы вцепились в веревку. Змеиные мысли о том выдержит ли она я погнал прочь поганой метлой. Выдержит. Это же не бельевой шнурок, а настоящая альпинистская веревка, имеющая солидный запас прочности. На такой десятерых меня можно вниз спустить. Так. Вдох и выдох.

Сосредоточенность. Ледяная. Каменная.

Я повернулся спиной и начал спуск.

И едва сделал шаг вниз — как все, что беспокоило и пугало вмиг пропало. Теперь для меня были реальными только высота и веревка.

И спуск.

Ранее утро и окна, выходящие на пустырь, помогли отвести от меня лишние взгляды. В противном случае я спустился бы уже к наряду милиции, ожидавшему внизу. Если бы вообще смог закончить свое безумное дело. Сейчас же вокруг было тихо и казалось, что я не на многоэтажке, а на скале.

Я чувствовал, как пружинит веревка, как покачивает меня ветер и как выше, на карнизе девятого этажа, воркуют голуби, явно удивленные такому неожиданному гостю.

Теперь главное в соседском окне хозяина или хозяйку не увидеть. Иначе скандал будет знатный. А то и вовсе как в том мультфильме «Ну, погоди!», где Заяц веревку Волку перерезал, когда тот лез по ней. Вот выглянет какая-нибудь сердобольная бабушка в окно, увидит пыхтящего человека и подумает чего плохого. Вор ли к ней в квартиру пробирается, али насильник коварный — и ножницами перережет веревку. Чик! — и прощай шпиён вражескай.

От нервов меня потянуло смеяться. Я вдруг живо представил эту картину — бабушка божий одуванчик режет единственную ниточку, сохраняющую мне жизнь, — и мне стало истерично смешно.

Смех рвался из груди, сотрясая всего меня, колючий и обжигающий.

«Успокойся!» — шипел я сам на себя, но все было напрасно.

Хохот битым стеклом рвался наружу.

Чтоб тебя!

И только когда взмокшие от пота руки не смогли прочно удержать карабин, и я дернулся вниз, едва не упав, смех как рукой сняло.

Я завис на страховочной петле. Не схватился бы «пруссик» — и лежал бы я сейчас рядом с рюкзаком, такой же тряпочный и неживой…

Сердце забилось сильней. Я сделал несколько глубоких вдохов и продолжил спуск.

Нога, наконец, встала на землю через одну минуту минуту после начала спуска, хотя мне показалось, что прошла целая вечность. Неужели все?

Нет, не все. Теперь марш-бросок.

Я отстегнул карабин (веревку пришлось оставить), схватил рюкзак и рванул в «Снежный барс». Времени оставалось катастрофически мало.

Рюкзак бил по спине, словно недовольный тем, что я его выбросил с седьмого этажа, а сам при этом благополучно спустился по веревке. Глаза застилало потом. Но я рвал из последних сил.

На пешеходном перекрестке пришлось остановиться — загорелся красный сигнал светофора. Хотя желание было мчать вперед, нарушая все мыслимые правила, лишь добраться вовремя. Но я остановил в себе это гибельное желание. Глядя, как едут машины и стоят на переходе люди, я испытал неприятное чувство дежавю. Именно так я и погиб в своем мире — пошел на красный и попал под колеса. Даже сейчас «мурашки» по спине от этих жутких воспоминаний.

Так что спешить сейчас нельзя. Уж лучше дождаться зеленого. Правда поднажать придется еще больше.

А бежать осталось… я прикинул в уме маршрут. Прилично. За оставшееся время преодолеть явно не получиться. Только если рвануть через дворы…

Едва вспыхнул зеленый свет, как я вновь побежал вперед. В подворотнях за мной увязались собаки, с визгливым лаем пытаясь нагнать. Не получилось. Мое желание успеть было явно сильней их желания меня покусать.

— Ошалелый! — буркнула бабка вслед, пригрозив мне кулаком. Потом принялась разгонять стаю дворняжек, гоняя их мокрым бельем, которое развешивала сушиться на веревке. — Окаянные!

Когда я подскочил к клубу, все уже почти погрузились, а автобус был заведен и прогревался. Водитель пинал колесо, курил, что-то недовольно бурчал себе под нос.

— Где ходишь⁈ — воскликнул Володька, увидев меня. — Живо садись! Я еле уговорил водилу подождать. Кайрат Айдынович со списком ходит, сверяет. Про тебя уже пару раз спрашивал, я соврал, что где-то тут ошиваешься, среди толпы.

— Спасибо! — выдохнул я, немного переведя дыхание. И оглянулся. — Леся…

— Их группы нет, — понял меня с полуслова Володька. — Никого.