Тим Пауэрс – Врата Анубиса (страница 57)

Стены шатра просвечивали оранжевым от сияния огненного кольца ягов на улице, и кровь, которой он старательно залил магические символы на бумаге, смешивалась с каплями пота.

«Да, – подумал Ромени, торопливо вставая и раскладывая на столе стеклянные стержни, – вот куда – пардон, когда – я прыгну. И я расскажу Фике и Мастеру, что несет им будущее, и посоветую им не пытаться контролировать Англию, но направить все свои силы на ее уничтожение: пусть морозы продолжаются и усиливаются, пусть они натравливают католиков на протестантов, а тех и других – на евреев, пусть они убивают будущих вождей, пока те еще дети…»

Он улыбнулся, поправил стержни, разместив их под правильным углом, и вытянул открытую ладонь в сторону кольца духов огня на улице, набираясь их энергии, чтобы та перенесла его сквозь время.

Дойль захлопнул сундук и, не обращая внимания на цыган, распластавшихся в страхе на полу, выбежал из шатра. Вращающееся колесо вокруг лагеря сияло ярко, как солнце, и он задыхался в раскаленном воздухе. Шатры по периметру лагеря горели все до единого, и даже те, что стояли в середине, начинали уже дымиться. «Боже, – подумал он, – но почему Ромени не останавливает их? Если температура здесь поднимется хотя бы на несколько градусов, мы все вспыхнем, как спички!»

Он подбежал к следующему шатру – бахрома на пологе вспыхнула от его прикосновения синим пламенем – и заглянул внутрь. Доктор Ромени стоял у стола, вытянув одну руку в сторону Дойля, а другой комкая лист бумаги. Дойль прыгнул на него…

…и его закружил бешеный вихрь. Несколько секунд он кувыркался, сжавшись в ожидании сокрушительного удара о землю, но падение в беззвучной черноте все продолжалось… пока вдруг свет и звуки не включились одновременно.

Он увидел себя в большом помещении… увидел свечи в грубых деревянных канделябрах… он продолжал падать в неожиданно холодном воздухе и вдруг оказался на столе, угодив одной ногой в тушеную утку с пряностями, а другой – в полную супницу. Он не удержал равновесия, поскользнулся и с грохотом сел в блюдо с ветчиной.

Забрызганные с ног до головы люди за столом изумленно заголосили и отпрянули, и Дойль увидел, что на соседнем столе распластался лицом вниз среди тарелок и блюд доктор Ромени.

– Простите… прошу прощения… – в замешательстве бормотал Дойль, сползая со стола.

– Будь я проклят! – вскричал тип с выпученными глазами, промокая забрызганную сорочку салфеткой. – Что это за чертовы шутки? – Все понемногу оправлялись от первого шока, и настроение у них было нельзя сказать чтобы дружелюбное.

– Это все колдовство вонючее, – услышал Дойль чей-то голос. – Их надо арестовать.

Ромени тоже слез со стола и простер руки столь властным жестом, что все невольно попятились.

– Взрыв, видите ли, – выдавил он из себя, стараясь говорить убедительно и властно, хотя такое падение, надо сказать, с любого собьет спесь. – Прочь с дороги, или я… – И тут-то он заметил Дойля.

При всем конфузе от падения в супницу Дойль поразился несказанно больше, увидев, как побледнел чародей. Тот резко повернулся и неверными шагами направился к ближайшей двери. Прежде чем раствориться в ночной темноте, он обернулся и бросил на Дойля еще один полный ужаса взгляд.

– За ним, Сэмми, и приведи его сюда, – приказал спокойный голос откуда-то из-за спины Дойля. Дойль повернулся и встретил подозрительный взгляд дородного мужчины в фартуке, который поигрывал мясницким ножом с небрежностью, выдающей профессионала. – Я не слышал никакого взрыва, – сказал он Дойлю. Тем временем молодой толстяк устремился вдогонку Ромени. – А вы погодите здесь, покуда мы не разберемся хотя бы с тем, кому платить за испорченный обед.

– Нет, – ответил Дойль, стараясь, чтобы его новый голос звучал убедительно. Это было не так просто, ибо он заметил, что некоторые из окружавших его людей щеголяют ботфортами, сюртуками до колена и короткими париками, говорят на практически непонятном диалекте, – в общем, он начинал понимать, что с ним случилось. – Мне надо выйти отсюда, поймите. Вы, конечно, можете попробовать помешать мне, но я так напуган, что действительно постараюсь выйти отсюда, что, в свою очередь, может весьма неблагоприятно сказаться на всех присутствующих, а сейчас, как мне лично кажется, не самое подходящее время, чтобы я мог позволить себя изувечить.

Для вящего эффекта он взял со стола пустую оловянную пивную кружку. «Ну, Беннер, – подумал он, сдавливая ее в кулаке, будем надеяться, ты способен на такие штуки. Он сжал кружку изо всех сил, аж пальцы побелели – разговоры в комнате стихли, и все, даже хозяин заведения, с интересом наблюдали за его действиями, – потом удвоил усилия. Все шероховатости кружки впились в его ладонь и пальцы, руку до плеча свело… но кружка не поддавалась.

В конце концов он ослабил хватку и осторожно поставил кружку на стол.

– Крепко сработано, – пробормотал он. Те, кто стоял ближе, ухмылялись, а за дальними столами уже хохотали в открытую. Даже хмурый трактирщик невольно улыбался. Дойль сделал несколько шагов к двери, чем вызвал новый приступ всеобщего веселья. Вот так, сопровождаемый насмешками и улюлюканьем, он вышел, сгорая от стыда, но зато никто не пытался задержать его.

Едва он перешагнул порог, как лицо и руки обжег лютый мороз. Он сделал вдох и чуть не задохнулся; показалось даже, что от холода пошла носом кровь. Дверь за спиной захлопнулась. «О господи, да что же это такое? Это не может быть Англия – этот сукин сын закинул нас на Огненную Землю или еще куда-нибудь в этом роде».

Если бы все в трактире не смеялись над ним, он бы туда вернулся, но теперь он сунул покрасневшие от холода руки в карманы тонкого – слишком тонкого! – плаща и устремился по узкой темной улице в надежде отловить Ромени и силой заставить его найти хоть какое-то теплое место, где они могли бы отогреться.

Он не нашел Ромени, зато это сделал Сэмми. Дойль наткнулся на паренька, съежившегося у стены в квартале от трактира; в слабом лунном свете Дойль не заметил его и прошел бы мимо, но услышал беспомощное всхлипывание. Замерзшие слезы приклеили щеку Сэмми к кирпичной стене, и когда Дойль нагнулся и осторожно поднял голову юноши, послышался слабый хруст.

– Сэмми! – произнес Дойль громко, чтобы вывести парня из состояния прострации. – Куда он пошел? – Не получив ответа, он встряхнул его за плечи. – Скажи, куда? – Дыхание вырывалось у него изо рта клубами пара.

– Он… – всхлипнул юноша, – он показал мне… змей во мне. Он сказал: посмотри на себя, и я послушался и увидел, как они все извиваются. – Сэмми снова заплакал. – Я не могу вернуться и домой тоже не могу – они тогда заберутся во всех.

– Они исчезли, – твердо заявил Дойль. – Ты понял? Исчезли. Они не выносят холода. Я сам видел, как все они – слышишь, все! – выползли и умерли. А теперь скажи, куда пошел этот ублюдок?

Сэмми шмыгнул носом.

– Правда исчезли? И умерли? Правда? – Он осторожно оглядел себя.

– Правда, черт возьми. Так ты видел, куда он пошел?

Осмотрев себя еще раз и ощупав одежду, юноша начал дрожать.

– М-мне надо вернуться, – сказал он, неуверенно поднимаясь на ноги. – Чертовски холодно. И… да, вы хотели узнать, куда он пошел?

– Да! – Дойль приплясывал на мостовой от холода. Правой лодыжки он почти не ощущал и начинал всерьез опасаться, что цепь намертво примерзла к коже.

Сэмми опять шмыгнул носом.

– Он перепрыгнул через вон тот дом на соседнюю улицу.

– Что? – переспросил Дойль, решив, что он ослышался.

– Он прыгнул через тот дом, как кузнечик. У него на подошвах пружины железные, – пояснил Сэмми.

– Ах да. Ну… спасибо. – «Ромени загипнотизировал паренька на всю катушку, – решил Дойль.» И это всего за пару секунд! Пожалуй, не стоит слишком обнадеживаться, что он меня боится… – Да, кстати, – спохватился он, когда Сэмми уже собрался идти, – где мы? Я заблудился.

– Боро-Хай-стрит. Саутварк.

Дойль поднял брови:

– Лондон?

– Само собой, Лондон, – буркнул парень, начиная пританцовывать на месте.

– Ага, а год какой? И число?

– Боже, мистер, откуда мне знать? Вот зима, это точно. – Он повернулся и, не в силах больше стоять на месте, побежал обратно в трактир.

– А король сейчас какой? – крикнул Дойль ему вслед.

– Карл! – донеслось в ответ. Угу, Карл Энный, подумал Дойль.

– А до него кто правил?

Сэмми предпочел не расслышать, но над головой Дойля со стуком распахнулось окно.

– Оливер Блаженный, – прорычал мужской голос, – и при нем никто не позволял себе горланить по ночам под окнами!

– Прошу прощения, сэр, – спохватился Дойль, поднимая слезящиеся от холода глаза и пытаясь разглядеть, какое из дюжины маленьких окошек приоткрыто. – Я страдаю от… – а почему бы и нет, подумал он, – от мозговой лихорадки и лишился памяти. Мне некуда идти. Не пустите ли вы меня переночевать на кухню или не одолжите ли мне одежду потеплее? Я…

Он услышал стук закрывающегося окна – он так и не разглядел, какого именно. Чертовски типично для эпохи Кромвеля, подумал он и вздохнул, выпустив изо рта облачко пара. «Выходит, – прикидывал он, двинувшись дальше, – я попал куда-то между 1660-м и… когда там умер Карл? Кажется, около 1690-го. Час от часу не легче. В 1810-м у меня по крайней мере имелся шанс найти людей Дерроу и вернуться с ними домой или – в противном случае – принять то, что суждено мне судьбой в девятнадцатом веке, и без особых проблем прожить остаток дней как Вильям Эшблес… черт, холодрыга какая!.. Ну что ты за идиот такой, куда тебя занесло? И зачем? Написал бы по памяти стихи Эшблеса, съездил бы в Египет, пользовался бы умеренной популярностью и пристойным состоянием… что еще? Ах да: красавица жена. Но нет, угораздило же тебя приставать к чародеям, и вот результат: история утратила Вильяма Эшблеса, а сам ты торчишь в богом проклятом столетии, где не чистят зубы и не принимают ванны, а человек в тридцать лет, можно сказать, старик».