Тим Пауэрс – Врата Анубиса (страница 26)
В надежде узнать у юноши что-нибудь пригодное для публикации Дойль спросил:
– Не знали ли вы его невесту – Элизабет Тичи?
Джеки, казалось, был сражен наповал.
– Если вы прибыли из Америки, как вы можете знать все это?
Дойль открыл было рот, чтобы ответить что-нибудь правдоподобное, но не мог придумать ничего лучше, чем сказать:
– Когда-нибудь, Джеки, когда я буду знать вас достаточно хорошо, я, возможно, и скажу вам.
Джеки нахмурился, словно почувствовав себя оскорбленным, но потом улыбнулся.
– Как я уже говорил, Дойль, вы, несомненно, оказались интереснее, чем могло показаться на первый взгляд. Да, я был знаком с Бэт Тичи очень хорошо. Я знал ее задолго до того, как она встретила Лепувра. Мы и теперь с ней видимся.
– Очевидно, я был почти прав, когда утверждал, что вы – старые знакомые, – сказал Копенгагенский Джек. – Дойль, вы пойдете со мной. Старый Стайклиф наполовину прочел мне «Обри» Далласа, однако, читая таким способом, он закончит не раньше чем через год. Посмотрим, быть может, вы способны читать немного быстрее.
Пивная «Нищий в таверне» была битком набита, но почти все столпились вокруг стола, где шла карточная игра. Красавчик трепетно обхватил стакан джина, забравшись в самый темный угол. Там было достаточно места, чтобы откинуться назад и упереться ногами в кирпичную стену. Он давно привык не играть в азартные игры, тем более что он никогда и не мог толком понять правила, независимо от того, в какую бы игру ему ни приходилось играть. Поэтому партнеры всегда отбирали у него деньги, утверждая, что он проиграл.
Он достал только один шиллинг из тайника на Флит-стрит, так как у него возник план: он присоединится к армии нищих Хорребина, а шиллинги сохранит для особых надобностей. Например, купит мясо, и джин, и пиво, и… он проглотил немного джина, подумав об этом, – девушка время от времени.
Он допил свой джин и решил не пить больше, чтобы успеть наняться к клоуну на ходулях сегодня же вечером. Иначе ему предстояло потратить часть своих денег единственно только на ночлег, а это не входило в его планы.
Он поднялся и стал пробираться через гомонящую толпу к выходу.
Мерцающий свет фонарей нехотя скользил по нависающим фронтонам домов на Бьюкеридж-стрит, небрежно касаясь, словно сухой щеткой, черной ткани ночи, – высоко на стене робко светилось одинокое окно, но на крыши домов уже спустилась тьма. Там – переулок, где-то в глубине, должно быть, горит фонарь, о котором можно было догадаться по желтому отблеску на булыжнике, напоминавшем процессию жаб, застывших на миг в своем медленном движении через улицу. Неровный ряд крыш и заплаты бегущих вверх стен были иногда видны, когда залетевший ветерок сильнее раздувал пламя лампы.
Красавчик на ощупь переходил улицу, направляясь к противоположному углу. Он обогнул угол следующей улицы и услышал храп, доносящийся из-за досок, которыми были забиты окна пансиона матушки Даулинг. Он усмехнулся, подумав о спящих там, которые, как он знал по собственному опыту, заплатили каждый по три пенса всего лишь за то, чтобы разделить постель с двумя или тремя такими же несчастными, а комнату – еще с двенадцатью соночлежниками. «Платить деньги за то, чтобы тесниться, как свиньи в загоне! – думал он, самодовольно ухмыляясь. – Нет уж, спасибо, у меня другие планы».
Но спустя мгновение он уже с тревогой спрашивал себя о том, какой ночлег он сможет обрести у Хорребина. Этот клоун производил ужасное впечатление, он, возможно, заставляет всех спать в гробах или что-нибудь в этом роде. Эта мысль заставила Красавчика остановиться, вращая глазами и крестясь. Потом он вспомнил, что уже поздно и что надо торопиться, если он намерен что-либо предпринять. В конце концов, люди Хорребина свободны, думал он, и там каждый – желанный гость.
Заседание Парламента к этому времени должно было быть перенесено в другое помещение, поэтому, вместо того чтобы повернуть направо по Мейнард к Бейнбридж-стрит, он пошел вдоль стены, которая касалась его левого плеча, обогнул угол, чтобы повернуть на север, где в дальнем углу Айви-лейн располагалось темное, похожее на склад помещение, известное в районе как Хорребин-отель или Крысиный Замок.
Теперь он опасался, что его не примут. В конце концов, он не сметлив. Успокаивало только то, что он считался хорошим нищим, а это главное. К тому же, внезапно подумал он, может, Хорребину будет интересно узнать, что новый глухонемой Капитана Джека притворяется и что его можно заставить заговорить.
«Да, – решил Красавчик, – я могу быть уверен в том, что меня примут у клоуна наилучшим образом, если расскажу об этом».
Джеки постоял некоторое время у окна, глядя на неясные очертания крыш, испещренных тут и там красноватыми отблесками чадящих ламп и янтарными ромбиками открытых окон. «Хотелось бы мне знать, что он сейчас делает, – думал Джеки, – каким темным делом он молчаливо занят, в каком притоне он покупает вино для очередной жертвы. Или он спит где-нибудь на чердаке – какие сны ему снятся? Их он тоже украл, хотелось бы мне знать?»
Джеки обернулся и сел за стол, где ожидали бумага, перо и чернила. Тонкие пальцы взяли перо, обмакнули в чернила и после некоторого колебания начали писать:
Джеки помахала письмом в воздухе, чтобы высохли чернила, потом сложила письмо, написала адрес и запечатала письмо свечным воском. После этого она заперла дверь, сняла свой костюм нищего и, перед тем как опустить откидную кровать, отклеила усы, энергично почесала верхнюю губу и затем прилепила клейкую полоску волос к стене.
Глава 5
Большинство людей разбивают яичную скорлупу, после того как съедят яйцо. Видимо, когда-то это делалось для того, чтобы помешать гномам делать лодочки из скорлупы.
Ковент-Гарден в субботу вечером совсем иной, чем на рассвете, – впрочем, вечером здесь не менее людно и, конечно, не менее шумно, но там, где двадцать часов назад повозки с товарами выстраивались в шеренгу у края тротуара, там сейчас элегантно катили фаэтоны, запряженные пони, тщательно подобранными под пару, – это аристократия Вест-Энда выехала из своих домов на Джермин-стрит и Сент-Джеймс, чтобы посетить театр. Угрюмые оборванцы остервенело подметали тротуар. Каждый ревниво оберегал отвоеванный с боем участок тротуара впереди каждой идущей пешком леди или джентльмена, вид которых позволял надеяться на чаевые. Вот и дорический портик Театра Ковент-Гарден, заново отстроенного только в прошлом году, после того как он сгорел до основания в 1808-м, – какая великолепная архитектура, и сколь много она выигрывает от яркого света фонарей и золотистого мерцания люстр внутри… О, эти люстры – просто чудо, они сверкают ярче, чем солнце!
Если метельщики хотя бы ждали разрешения услужить за тот пенс и шиллинг, которые они получали, то просто попрошайки нагло приставали к прохожим. Впрочем, один несчастный оборванец, похожий на туберкулезника в последней стадии, избрал другую тактику и весьма преуспел. Он никогда не приставал к прохожим, выпрашивая милостыню, но только с покорностью человека, дошедшего до предела отчаяния, сосредоточенно глодал заплесневелую корку хлеба, слоняясь туда-сюда по площади. И если пораженная порывом жалости леди побуждала сопровождающих спросить эту несчастную заблудшую душу, что причиняет ему страдания, изгой с запавшими глазами только касался рта и уха и что-то невнятно мычал, со всей возможной очевидностью давая понять сердобольной леди, имевшей неосторожность остановиться, что он не может ни слышать, ни говорить. А затем отстраненно вгрызался в заплесневелую корку.
Его состояние казалось вполне подлинным, всегда производило должное впечатление и, что самое главное, – говорило само за себя и не требовало никаких разъяснений. Он собирал так много монеток (иногда ему давали даже кроны, а один раз – беспрецедентный случай – золотой соверен), что вынужден был вытряхивать содержимое карманов в суму Марко каждые десять или двадцать минут.
– А, Немой Том, – ласково приветствовал его Марко, когда Дойль в очередной раз тайком проскользнул в переулок, где тот поджидал. Марко вытащил свой мешок, и Дойль набрал полные пригоршни мелочи из карманов и высыпал в мешок. – Неплохо, мой мальчик! А теперь слушай – я буду двигаться по этому переулку к Бедфорт-стрит и останусь там еще полчаса. Улавливаешь?