Тим Пауэрс – Последний выдох (страница 94)

– И пиво, пожалуйста. – Голубые тени на веках смотрелись недавно нанесенными, но глаза были красными, а на ней был желтый махровый халат.

Салливан придвинул тарелку в ее сторону и открыл ей пиво. Он не хотел говорить с Элизелд, ему неприятно было осознавать, что он нарочно поддел ее двусмысленной фразой про «укладывание» Фрэнка Рочи, хоть и изобразил невинное удивление, когда она прожгла его взглядом. Неужели он ее ревнует? Он совершенно точно ревниво завидовал Брэдшоу, который с легкостью беседовал с его отцом в углу комнаты, но не хотел бы оказаться на месте Брэдшоу.

Вдруг в его ухе стало щекотно, и его отец пропищал тоненьким голосом:

– Ники нужно сходить в другое здание. Давай пока с тобой поболтаем. А твоя девушка может поболтать с девушкой Ники.

«Моя девушка», – подумал Салливан.

– Все не так, как ты думаешь. – Он вспотел под прилипчивой мокрой одеждой от того, что ему предстоял серьезный разговор с отцом, и взял банку «Курз».

– Твоя сестра увлекалась алкоголем?

Салливан замер, не донеся банку до губ.

– Да, – ответил он.

– Я так и понял. Знаешь ли ты, почему я вернулся и вышел из моря? Вон идет Ники, следуй за ним.

Брэдшоу стоял в открытых дверях.

– Ник, – позвал его Салливан, поставил пиво на стол и мимо Элизелд вышел из кухонной зоны. – Подожди, я… мы… пройдемся с тобой.

– Спасибо, Пит, – отреагировал Брэдшоу, – я не против.

Брэдшоу грузно поковылял через темную парковку в сторону офиса, и Салливан шел рядом с ним, засунув руки в карманы.

– Ник, – начал он. – Что значит «Л.-А. УЖ РЕДКО РУКОЮ ОКУРОК ДЕРЖУ – АЛ.»?

– Черт, – произнес Брэдшоу своим однообразным голосом. – Ты спалил машину? – Он подошел к офису и толкнул дверь.

– Нет, только выбросил твой прикуриватель на Санта-Моника-бульваре. – Салливан прошел за ним на кухню, где Брэдшоу открыл посудный шкаф и из пыльной стопки тарелок выудил расписную фарфоровую.

– Это… для благотворительности. – Брэдшоу не смотрел на Салливана. – Есть те, кто этим занимается. Это ипподром, то есть в обе стороны читается одинаково. Не знаю, кто придумал первым и кто еще так делает. Но нужно написать по кругу… (глоток воздуха)… на пепельнице, на зажигалке или на камине. Я видел в магазинчиках на Розенкранс, где можно купить сковородки с такой надписью. По стеночкам. – Он открыл шкаф и вынул оттуда горсть блестящих камушков. – Слова ипподрома притягательны для свежих призраков. Они читают и читают в попытке понять, почему при чтении наоборот получается то же самое. И затем возникает огонь. И они сгорают. – Он выложил камушки на фарфоровую тарелку и через темный офис вынес ее на улицу – на парковку.

– Чудища! – трескучим шепотом позвал он. – Динь-динь, чудища! – Он опустил тарелку на асфальт. – Это благотворительность, – повторил он. – Им лучше сгореть и исчезнуть. Если они останутся, их наверняка отловит кто-нибудь вроде Лоретты Деларавы. Дядя Арт, это Келли Кит, теперь она себя так называет. Отловит и переварит ради раскармливания раздутой контрафактной персоналии паразита. А если их никто не поймает…

Он отошел назад, почти к самому входу в офис, и Салливан вместе с ним укрылся в тени.

На противоположной стороне двора из-за поднятого капота старой машины возникла округлая фигура и неуверенно засеменила на освещенную часть парковки. В коричневом плаще с наброшенным на голову капюшоном, под которым находилась широкополая шляпа, которая, подобно шляпе пчеловода, раздвигала объем плаща. Его непрерывно движущиеся руки походили на многодольные клубни батата.

А из-за заросшего ограждения из проволочной сетки по другую сторону парковки стали доноситься трескотня и звуки потасовки, и Салливан увидел, как из темноты, покачиваясь, появились новые фигуры.

Брэдшоу развернулся и пошел обратно в офис, а когда Салливан зашел вслед за ним, закрыл дверь.

– Они стесняются, – прокомментировал Брэдшоу. – Как и твой отец. А я вернусь на пирушку.

– Ники, постой, – бысро произнес Салливан, а когда старый толстяк повернул к нему свое невыразительное лицо, выпалил почти наугад: – У тебя есть книги про Алису? «Алиса в Стране чудес», «Сквозь зеркало и что там увидела Алиса»?

Брэдшоу обогнул письменный стол и открыл один из ящиков в нем. Немного покопался, потом посмотрел на Салливана, сказал:

– Лови, – и бросил ему книгу.

Салливан ее поймал и перешел на кухню, где горел свет: в одном издании содержались обе книги.

– Спасибо, – произнес он, засовывая книгу в задний карман.

Чтобы не беспокоить пирующих камнями стеснительных призраков, Брэдшоу вышел через кухню, а Салливан осторожно опустился в его кресло, которое стояло в центре кабинета.

– У тебя сохранилась латунная плашка с моего надгробия? – произнес голосок отца.

Салливан похлопал себя по нагрудным карманам влажной рубашки и нащупал в них угловатый предмет.

– Уф! Да.

– Не потеряй ее, я к ней привязан. Это мой ночник. Если уйду от него слишком далеко, я потеряюсь.

Салливан вынул плашку из кармана и принялся расстегивать рубашку.

– Знаешь ли ты, почему я вернулся и вышел из моря? – произнес голос его отца.

– Потому что в понедельник вечером Томас Эдисон осветил это небо. – Салливан положил плашку в передний кармашек промокшего скапулярия и застегнул рубашку.

– Так я смог найти дорогу обратно, но причина моего возвращения не в этом.

Салливана била дрожь, а к корично-гнилостному запаху офиса, казалось, примешались запахи лосьона от загара и майонеза.

– Так, – прошептал он насекомому в ухе. – И почему же?

– Потому что я… бросил тебя и Элизабет. Я был седовласым дураком, который понтовался как плейбой, стараясь впечатлить тридцатитрехлетнюю бабенку, на которой женился! В семьдесят лет – я прожил бы еще лет девять и увидел ваше шестнадцатилетие. Но мне приспичило изображать из себя Леандра, переплывающего Геллеспонт, который оказался… в общем, лишь на этой неделе я выбрался на берег.

Салливан слушал с закрытыми глазами, по его щекам текли слезы.

– Папа, ты имел полное право пойти…

– И я надеялся, что… что все будет хорошо, что Келли позаботится о вас двоих, и вы вырастете счастливыми. Я надеялся, что, когда выйду на берег, найду вас… живущими обычной жизнью. Дети, дом, любимые зверушки. Чтобы я мог успокоиться, узнав, что не причинил вам вреда, умерев чуть раньше положенного.

– Прости, что мы не оправдали надежд.

Салливан вспомнил Сьюки, пьяную и злобно гримасничающую под солнцезащитными очками в ночном баре, может, даже распевающую исковерканные песни; вспомнил, как они приглядывали друг за другом за годы одинокого существования в приемных семьях, как заканчивали начатые друг другом предложения; вспомнил, как в 86-м году они дали драпака при невыносимом зрелище отцовского кошелька на асфальте в Венисе, как разбежались в разные стороны, чтобы по одному жить стыдливыми беглецами. Он представил, как сорокалетняя Сьюки (когда они расстались, им было по тридцать четыре года!) после звонка Питу с предупреждением о том, что на него охотится Деларава, положила телефонную трубку и приставила к голове пистолет.

– Нашей мачехой должна была стать Келли Кит, – бесцельно произнес Салливан. – И она, в общем-то… в некотором смысле взяла нас на содержание, когда мы закончили колледж. – Он задумался о том, пытался ли он задеть отца этой фразой, а когда понял, что да, задумался почему.

Комар просто зудел без слов. И в конце концов сказал:

– Что же мне делать? Что мне делать? Я вернулся, а Элизабет убила себя – она теперь в доме духов вместе с другими неупокоенными умершими идиотами, которые треплются за воображаемой выпивкой и сигаретами. Ты бездомный скиталец. Я дал своим детям мать, которая была… которая сама была всего лишь ребенком – жадным, злобным, эгоистичным ребенком, а я оставил вас с ней. И это сгубило вас обоих. Зачем я вернулся? Что, черт возьми, я могу сделать?

Салливан встал.

– Пора возвращаться на нашу вечеринку. – Он вздохнул. – Что тебе делать? Мы со Сьюки подвели тебя, даже если ты сам этого не понимаешь, даже если это совершенно не так. Скажи нам… что ты на нас не обижаешься, что не держишь на нас зла. Уверен, Сьюки тоже тебя услышит. Скажи нам, что ты… Успокой нас как-нибудь.

– Я люблю вас, Пит, и не «как-нибудь». Прошу, не обижайтесь на меня за то, что я вас оставил, что бросил вас с той женщиной.

– Мы никогда не обижались, папа, и всегда любили тебя. И по-прежнему любим.

В ухе снова невразумительно запищало, но через мгновение комар сказал:

– Исполнишь последнюю просьбу своего отца?

Салливан подошел к двери и остановился, взявшись за дверную ручку.

– Да, любую.

– Постарайся, чтобы завтра, в Хеллоуин, я вернулся в океан. От души спокойно попрощайся со мной, и я поступлю так же. На этот раз поступим так. А потом… боже, мальчик мой, тебе уже сорок лет! Прекрати бегать, обрети свою собственную позицию.

– Так и сделаю, папа, – ответил Салливан, – спасибо.

Он открыл дверь. Сгорбившиеся призраки тянулись к тарелке, неуклюже подбирали камни, и когда Салливан остановился неподалеку, немного отодвинулись, но не сбежали, и он, чуть постояв, пошел дальше в квартиру.

– Помнишь, ты спросил, почему ты вернулся, – произнес он. – Думаю, ты вернулся, чтобы мы наконец-то с этим покончили.

Когда они вошли в съемную квартиру, пиццы с пепперони уже не было, и все уже ели пиццу с колбасой и паприкой. Салливан живо прихватил себе кусочек и взял свое недопитое пиво.