Тим Пауэрс – Последний выдох (страница 52)

– Так вы сделали этот телефон? – чуть слышно спросил он в своем тесном убежище.

– Хм?.. О да, сделал. Помнишь историю о Румпельштицхене? Родители, наверное, рассказали ее тебе.

Нет. Родители Кути рассказывали ему все больше о Раме и Куте Хуми, Зороастре и Джидди Кришнамурти (святыми путями которого ему предписывалось следовать), и о самореализации, и медитации, и деяниях египетских святых мужей. Но о Румпельштицхене он хотя бы слышал в школе. Благодарение Богу за школы.

– Конечно, – сонным голосом проговорил он.

– Значит, ты помнишь, что этот карлик хотел, чтобы никто не знал его имени. Это важно для таких людей, как мы с тобой, которым не повезло быть связанными крепкой нитью ответственности с кем-то, находящимся в мире призраков; все равно что стоять одной ногой за пределами времени, не так ли? Поэтому мы реагируем на шумы и встряски за миг до того, как они случаются на самом деле.

– С вами тоже такое происходило, – чуть слышно пробормотал Кути, расслабленно обмякнув на нагревшемся сиденье.

– С тех пор как мой дружок на моих глазах утонул в ручье, когда мне было пять лет, сынок. Что-то подобное случалось со множеством несчастных. И это… эта самая антенна, которую мы носим с собой, делает нас заметными для призраков. Они притягиваются к нам и, не желая причинить вреда, могут внедряться в нас и при всей благожелательности спровоцировать коллапс нашей стрелы времени – убивать нас, как паразит убивает своего хозяина.

У таких людей, как мы с тобой, если нам удается прожить долго, как правило, случается нечто вроде wanderjahr, время скитаний без следов за собой; часто нам выпадает счастливая случайность жить под вымышленным именем и с ложной датой рождения, благодаря чему мы получаем время, чтобы выяснить, что за чертовщина происходит вокруг. В шестнадцать лет я получил специальность телеграфиста – тогда таких начинающих называли «штекерами» – и благодаря этому несколько лет ездил на поездах по всей стране, потому что во время Гражданской войны везде было полно работы для телеграфиста любой квалификации. Блаватская разъезжала еще шире: Европа, Мексика, Тибет. Если тебе повезет, ты успеешь узнать, что, если ты намерен поддерживать тесное общение с призраками, тебе позарез нужна маска. Нельзя позволить им получить каких-либо рычагов влияния на тебя. Особенно крепкие рычаги – это настоящее имя и реальная дата рождения.

Эдисон захихикал – устами Кути.

– Однажды, в начале семидесятых, мне нужно было пойти в сити-холл Ньюарка, чтобы заплатить налог на недвижимость. Я дотянул до последнего дня, и дальнейшая задержка грозила большим штрафом, но оказалось, что за столом сидел один из тех крупных материализованных призраков, которому удается справиться с, несомненно, трудной задачей накопления достаточной расторопности для того, чтобы удержаться на казенной службе, и он спросил, как меня зовут. Ха! Пришлось притвориться, что я не могу вспомнить! И заплатить штраф! Собственное имя! Вся очередь сочла меня помешанным.

Кути зевнул так широко, что по щекам побежали слезы, и прервал монолог Эдисона.

– Так кому же вы позвонили – который, как оказалось, был еще жив? – спросил он. – Наверное, получилось неловко, да? «Джордж, привет, как ты там? Ты умер сегодня утром или как?»

Эдисон мягко рассмеялся, фыркнув носом:

– Примерно так все это и получилось. В 1921 году я сделал рабочий экземпляр духофона; для этого потребовалось призвать назад призрак моего мертвого приятеля – к тому времени мне удалось прижечь ту его часть, которая застряла во мне примерно так же, как я сейчас застрял в тебе, – и возбудить его в сильном электромагнитном поле. Он все еще оставался моей антенной. А потом его стимулированный заряд был резко усилен катушкой индуктивности, а потом он сделался… оператором.

Я пытался связаться с человеком по имени Уильям Сойер, который умер за сорок лет до того; Сойер был изобретателем в области электричества и утверждал, что придумал электрическую лампу раньше меня, и хотел, чтобы я выкупил ее. Я послал его к черту и поверг в прах, после чего он – когда же это было?.. наверное, в семьдесят девятом году, сразу после Рождества, – приперся ко мне на выставку. Сойер был пьян, орал, что все это обман, сломал вакуумный насос и украл восемь электрических ламп, которых у меня тогда были считаные штуки. В следующие годы у меня были некоторые возможности помочь ему – но я не делал этого. Видишь ли, я не забыл воровства и разгрома выставки, и если меня спрашивали о нем, я не упускал случая брысить… то есть бросить какую-нибудь гадость. Он стал быстро спиваться, в конце концов убил человека и умер, прежде чем попал в тюрьму. И вот через сорок лет я попытался связаться с ним по телефону, чтобы… – Руки Кути поднялись.

– …попросить прощения?

После нескольких секунд молчания Эдисон мягко сказал:

– Да, – и выдохнул. – Но оказалось, что ты сразу связываешься с толпой – это коллективная линия, и все хотят говорить. Когда они услышали, кто звонил, кто-то взял трубку, и оказалось, что я говорю с математиком, которого я уволил буквально накануне! Изумившись, я сказал что-то вроде: «Том, боже мой, вы покончили с собою?» Однако он всего лишь попытался продекламировать мне стихи, так что я повесил трубку и помчался к нему домой. Выяснилось, что он вовсе не умер, но с ним случился нервный срыв. Я снова принял его на работу. Но таким образом я выяснил, что люди могут иногда высвобождать призраков в периоды наивысшего напряжения, и эти призраки могут иногда обретать бродячую сущность, как бывает в случае смерти человека. Они – точно такие же.

– И… из-за этого вы оставили работу над телефоном?

Эдисон внезапно разволновался:

– Это не те люди, люди, перед которыми ты виноват, это призраки. Это все равно что пытаться просить прощения у поцарапанного тобою автомобиля после того, как хозяева поставили его на стоянку и ушли. Блаватская была права в своем утверждении, что дух, призванный медиумом, это всего лишь оживленная раковина. Честертон сказал, что можно поговорить с призраком покойного дяди Боба, но сам дядя Боб ничего не узнает об этом, и я согласен с этим. – Он покачал головой. – Вот и остается только одно – вновь принимать на работу уволенных сукиных сынов.

«Вновь принять на работу моих родителей?» – подумал Кути.

– Но… они мертвы. Как же с этим быть?

Тишина продолжалась почти добрую минуту.

Потом послышались чуть слышные слова:

– Не смотри на меня, сынок, я и сам – один из них. Спи.

Перед глазами Кути мелькнуло видение задутой свечи и закрывавшейся двери, и Кути снова остался один в собственной голове. Прежде чем к нему успело подкрасться одиночество, он закрыл глаза и сразу уснул.

За покрытым слоем пыли стеклом окон автомобиля, за сетчатым забором, ограждавшим пустырь, со стороны Уилшир-бульвара появился силуэт. Путник размахивал на ходу лишь одной рукой, хотя туловище раскачивалось так, будто и вторая рука тоже на месте. Голова то и дело поворачивалась из стороны в сторону, в промежутках между поворотами наклоняясь, чтобы мельком взглянуть зачем-то в область талии, но, проходя мимо стоянки, силуэт не изменил темпа движения и вскоре исчез на юге.

Глава 26

Интересно, неужели я тоже потеряю свое имя? Мне бы этого не хотелось! Если я останусь без имени, мне тотчас дадут другое, и наверняка какое-нибудь ужасное! А я примусь разыскивать того, кто подобрал мое старое имя. Вот будет смешно! Дам объявление в газету, будто я потеряла собаку: «Потеряно имя по кличке…», тут, конечно, будет пропуск… «На шее медный ошейник». И всех, кого ни встречу, буду окликать: «Алиса!» – вдруг кто-нибудь отзовется. Только вряд ли… Разве что по глупости…

К одиннадцати часам утра Голливуд-бульвар снова превращался в многолюдную туристическую улицу, и в глаза бросались бесчисленные вывески – кинотеатров, оформленные в виде шатров, этнических ресторанов быстрого питания, огромные красные эмблемы кока-колы и гигантского солдата-пехотинца над магазином распродажи армейских товаров. Но, проезжая там на рассвете, Салливан видел безлюдные тротуары, пустые переулки, въезд в которые был с ночи заблокирован полицейскими баррикадами, мусор в сточных канавах и наркоманов и проституток обоего пола, устало бредущих поодиночке к своим невообразимым убежищам в серых тенях.

Салливан свернул на Чероки-стрит, припарковал фургон на стоянке с южной стороны от ресторана «Мичели», выключил мотор и несколько минут спокойно сидел в фургоне, покуривая сигарету и потягивая пиво из только что открытой банки. Благодарение Богу за пропановый холодильник, думал он.

То, что он припарковался здесь, вовсе не означало, что он будет есть в «Мичели». Он помнил барбекю-заведение «Лав» на Голливуд-бульваре всего в квартале или двух отсюда. Можно было даже вновь включить мотор и отправиться в «Кантер» или к «Лори». Ему всего-то было нужно купить где-нибудь сэндвич, а выбрасывать деньги на посиделки в серьезных ресторанах было вовсе ни к чему.

Здесь, в «Мичели», дождливой осенней ночью восемьдесят шестого года состоялся их последний обед с Джули Нординг, ставшей вдруг совершенно холодной и чужой, а потом он вернулся в квартиру, которую делил со Сьюки, напился и написал тот злополучный сонет.