– А почему не «Кадиллак»? – отозвался Раффл. – Да что там, мы сможем обзавестись автодомом с двумя сортирами.
– Я… мне нельзя к ним, – сам того не желая, проговорил Кути. И тут же спросил себя: «Почему бы и нет? Не могу же я вечно жить в этом проклятом автомобиле». А потом услышал собственные слова:
– Они съедят меня и убьют тебя.
Кути вступил на тротуар, беспомощно позволяя театралам пройти еще дальше вперед, и повернулся к своему спутнику.
Раффл озадаченно нахмурился.
– Съедят тебя? – проговорил он. – И убьют меня?
– Не вас, – возразил Кути, уже по собственной воле. – Он говорил со мной и хотел сказать, что убьют меня.
– Значит, он хотел сказать? Ха! – Раффл усмехнулся и кивнул. – Ну, Джеко, теперь-то я все понял – ты действительно шизик. И, судя по добротной одежде и хорошим манерам, ты сбежал из семьи каких-то богачей, и они жаждут получить тебя назад, чтобы ты снова принимал свой торазин или литий, так? Я тебя спасу.
Кути, в тот момент уже полностью овладевший собой, уставился на Раффла и подумал о том, в хорошей ли тот физической форме.
– Я могу просто сбежать. – Его сердце отчаянно колотилось в груди.
– У тебя лодыжка больная. Я тебя догоню.
– А я скажу, что не знаю вас и что вы ко мне пристаете.
– А я покажу на объявление.
Кути смотрел мимо Раффла на опустевшие на мгновение тротуар и улицу.
– Тогда, пусть эти полицейские решают.
Стоило Раффлу обернуться, Кути скакнул вверх по лестнице и помчался по широкой, похожей на акрополь площади к кривой коричневой стене ниже расширяющейся белой башенки Форума Марка Тейпера; дорожка пересекала мелкий бассейн, окружавший здания, и он сосредоточился на этом. Высокий стеклянный фасад Павильона Дороти Чандлер находился слишком далеко.
За спиной он услышал визг, наверное, Раффл наступил на лапу Фреда, а потом послышались торопливые шаркающие шаги по лестнице, но Кути мчался со всех ног, стараясь не замечать обжигающей боли в щиколотке, и когда он пересек ров и побежал вдоль коричневой стены круглого здания Форума Марка Тейпера, то больше не слышал своих преследователей.
А потом услышал. Когти Фреда клацали по гладкому бетону, и Раффл топал явно ближе. Кути теперь больше подпрыгивал, чем бежал, и по его лицу тек ледяной пот – через мгновение его поймают, и вокруг нет никого, кто помог бы ему, потому что все захотят урвать долю от 20 тысяч долларов.
Поймают… На него нахлынули отрывочные воспоминания о том, как он нахлестывал лошадь, возвращаясь домой ночью мимо кладбища, а в повозке шуршали нераспроданные газеты, как будто призрачные пальцы перелистывали их страницы, как ломился через темные леса в Порт-Гуроне, преследуемый призраком недавно умершего капитана парохода; о бегстве на запад, в Калифорнию, под «маской» полного затмения солнца в 1878 году, не оставляя за собой следа, как день за днем сидел, неловко скорчившись, на скотосбрасывателе несущегося локомотива «Юнион пасифик», карабкавшегося вверх по склонам к снежным пикам Сьерры…
И еще он вспомнил, как истекал в спальне особняка в Льюэллин-парке в октябре 1931 года, испуская последнее дыхание – в стеклянную пробирку.
Теперь любой мог съесть его, вдохнуть его, усвоить его сущность. В микроскопической стеклянной тюрьме его перевезли в Детройт, а потом он в конце концов оказался в Калифорнии, и этот неполовозрелый мальчик вдохнул его; мальчик недостаточно созрел, чтобы переварить его, разрушить и разорвать его и использовать его клочки для каких-то чуждых целей… а вот люди, преследующие его, могли и собирались.
Если они поймают его.
В этот момент мальчик был всего лишь отодвинутым в сторону пассажиром молодого тела, и старик обернулся к собаке, которая выскочила из-за изгиба белой стены.
«В худшем случае делиться придется не более чем с двумя, – думал Раффл, – в самом худшем – и все равно мне достанется шесть шестьсот, потому что шизанутый Джеко лишился своей доли, заставив меня гоняться за собой; я могу сбить его с ног и завопить: «Разумник-Философ Майо! Разумник-Философ Майо!» – э-э, нет, тюремные кликухи здесь не канают, нужно назвать настоящее имя… какое же, черт возьми, мое настоящее имя? – и сказать тем, кто окажется рядом, чтобы звонили в 911, что этот ребенок нуждается в особом обращении, а то может собственным языком подавиться. Можно снять башмак и сунуть ему в рот, чтобы он не трепал лишнего, и сказать, что это мера первой помощи».
Раффл промчался через мостик в проход по мелкому бассейну и затопал вокруг изогнутой стены Марка Тейпера, отставая от Кути всего на несколько секунд и следуя за Фредом чуть ли не по пятам, и тут утренний воздух сотрясло гулкое «бам-м».
И он остановился так резко, что чуть не потерял равновесие, и оттолкнулся от стены, чтобы попятиться.
Стена была влажной от все еще горячих брызг крови, и сквозь тонкий клубящийся темно-красный туман он увидел полного старика, одетого в черное пальто и мятую черную шляпу, который смотрел на него широко раскрытыми глазами. «Выстрел», – подумал Раффл, мельком оглядевшись в поисках тела Кути, но вместо него увидел разодранный, окровавленный скелет Фреда.
А Кути нигде не было.
Старик начал было отворачиваться, но внезапно сделал пируэт и прыгнул на Раффла, высоко вскинув длинную ногу, и с силой врезал ему в ухо носком черного, какого-то мохнатого ботинка; от удара у Раффла закружилась голова, он, шатаясь, сделал несколько шагов назад и удержался на ногах лишь благодаря подвернувшимся перилам бассейна.
Рот старика распахнулся, и хотя между неровными зубами обильно текла кровь, сумел выговорить:
– Ну-ка, сучьи дети, посмотрим, как вы теперь сможете захватить меня!
Мальчик только что сказал, вспомнил Раффл, нечто вроде: «Убьет вас и съест меня», и в эту неимоверно растянувшуюся секунду Раффл вдруг поверил, что этот старик съел Кути, и теперь собирался убить его – возможно, тем же способом, каким, судя по всему, взорвал собаку.
В тот же миг Раффл перепрыгнул через перила и кинулся наутек прямо по воде обратно к лестнице, и автомобилю, и привычной дымной анонимности вялотекущей борьбы за существование, постоянно происходившей южнее 10-й фривей.
Старик нетвердой походкой шел к другой лестнице, расположенной на западной стороне приподнятой площади. Несколько человек, стоявших в очереди за билетами на «Призрак оперы», подталкивали своих спутников и с любопытством смотрели на бесформенную черную шляпу и черное пальто, плечи которого обвисали, а руки резко болтались на ходу.
Хорошо одетые люди из очереди видели бежавшего в ту сторону мальчика, за которым гнался бродяга, а потом бродяга чего-то испугался, да так, что прыгнул в бассейн, помчался прямо по воде обратно к лестнице и скрылся из виду, тогда как этот старик шел, в общем-то, спокойно, никто не скандалил и не звал на помощь. А старик – теперь уже медленным, тяжелым шагом – спускался по лестнице, ведущей в гараж. Так что, если что-то и происходило, то, несомненно, закончилось.
Старик вышвырнул Кути из его тела в кромешно темную комнату, которая, как откуда-то знал Кути, была «Помещением № 5 лаборатории в Уэст-Ориндже».
Мальчик дышал быстро и мелко, всхлипывая при каждом выдохе. У него не было совершенно никаких мыслей, и, когда зрачки до предела расширились в чернильной тьме, у него было такое ощущение, будто их растягивали снаружи.
Он медленно, осторожно передвигая босые ноги, двигался по деревянному полу, проходя одновременно через статические воспоминания, которые были натянуты в затхлом воздухе, как паутинки.
В этой комнате был другой мальчик – нет, всего лишь выцветший призрак мальчика пяти лет от роду, который смутно видел эту темную комнату как дно темного ручья в Милане, Огайо. Он утонул очень давно, в 1852 году, купаясь вместе со своим другом Алем. Перепуганный тем, что оказался под водой и не может выбраться на поверхность, перепуганный тем, что вместо воздуха при вдохе в легкие льется вода, он выпрыгнул – просто выпрыгнул из тела! – и вцепился в друга, остававшегося на берегу. И цеплялся за этого друга еще много лет, пока Аль что-то делал, переезжал с места на место и в конце концов стал взрослым.
Кути выбрался из стоячей волны, являвшейся призраком мальчика, и теперь уже и сам знал об Але, что тот, после того как его друг исчез под водой и не вынырнул, просто пошел домой, пообедал с матерью и отцом, а потом лег спать, не обмолвившись ни словом о том, что случилось на ручье, – и очень удивился, когда его родители растолкали его через несколько часов и потребовали рассказать, где он в последний раз видел друга. К тому времени, похоже, весь город отправился с факелами на поиски мальчика. Аль терпеливо объяснил, что произошло на ручье… и еще сильнее изумился страху, который увидел на лицах матери и отца, ужаснувшихся тому, что он вот так взял и ушел от тонущего друга.
Сам-то Аль был твердо уверен, что принес друга домой.
И тридцать семь лет спустя, в этой комнате, друг наконец расстался с Алем.
К тому времени Алю сравнялось сорок два, и все это время он помнил о несчастье. В этой темной запертой комнате он работал с Диксоном над секретным новым проектом, кинетофонографом, и поздней ночью весной 1889 года они вдвоем испытали изобретение. Это было мерой предосторожности, которая, как показало развитие событий, вполне оправдала себя.
