Тим Пауэрс – Последний выдох (страница 10)

Пит попытался саркастически усмехнуться, не сумел и позволил лицу хмуро расслабиться.

– Она действительно что-то с этого имеет. Но все же, призраки…

В обшитой темным деревом кабинке «Муссо и Фрэнкс» слово не казалось смешным.

– И, – неожиданно для себя продолжил он, – она после съемки часто становится… миловиднее и живее. Хоть и остается такой же жирной. – Он неуверенно рассмеялся. – Так ты считаешь, что она все время этим занималась? Но соломинки у нее пока что вроде бы не бывало. По крайней мере, мы не видели.

– Уверена, что ей не хотелось, чтобы мы ее видели, но на сей раз тяга, видимо, оказалась настолько сильной, что она забыла об осторожности. Уверена, что обычно она втягивает их через свои вонючие сигареты; может быть, этот запах притягивает призраков, как детей – аромат выпечки. Ты ведь сам заметил, что соломинка была ароматизированной.

Тут Сьюки принесли вторую порцию виски. Ее выпил Пит, а Сьюки, взглянув сначала на наручные, а потом на настенные часы, заказала еще две.

Добрую минуту оба молчали.

Пит чувствовал, что бурбон расшатывает его хрупкую осторожность, как статические разряды вносят искажения в амплитудно модулируемый радиосигнал.

– И, конечно, это должно быть как-то связано со «временем бара», – сказал он наконец. – Призраки… если это все-таки призраки, должны быть сильно дезориентированы по части времени.

– Конечно. И еще проблемы с электричеством. У нас постоянно случаются какие-то сбои, но она не только не выгоняет нас, но и платит непомерно много.

– Сбои с электричеством случаются далеко не всегда, – раздраженно отозвался Пит, но тут же заставил себя задуматься над словами Сьюки. – Ты что же, хочешь сказать, что вдобавок и мы как-то причастны к этому? Именно Пит и Сьюки?

– Судя по ее поведению, да. Разве она нанимала хоть кого-нибудь еще? Реквизит, часы и все такое – это приманки. Но, для того чтобы добыча на них клевала, почему-то нужны мы. Ты присматривался к ее часам?

– Нет, взглянул один раз, и все, – хмуро ответил он. Не зря же он сказал об этом Сьюки – она-то уж точно присмотрелась.

– Когда съемка все же началась, часовая стрелка указывала точно на ту часть стены, в которую она тыкала свою соломинку, и это был не север.

Пит через силу ухмыльнулся:

– Компас показывает призраков?

– Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать… – пробормотала она и добавила: – Старые очочки видят все крючочки. – «Очочки», как вспомнилось ему, в «Механическом апельсине» означали просто «глаза». – Давай-ка посмотрим меню. Я могу не только пить, но и есть, а ей завтра понадобится, чтобы ее драгоценные двойняшки были бодры и напичканы витаминами.

«Ее драгоценные двойняшки…» – думал холодным утром восемь лет спустя одиноко сидевший в кабинке Пит, доедая сэндвич с сардинами и допивая «Курз».

Они проработали у Деларавы еще почти два года после того Рождества, и Пит в конце концов пришел к выводу, что Сьюки была права насчет того, чем Деларава занималась на съемочных площадках.

Впрочем, никто из них тогда не думал всерьез об уходе. «Какого черта, – не раз говорила Сьюки по пьяному делу, – это ведь всего лишь экзорцизм, скажешь нет? В смысле: она вдыхает этих призраков, и они исчезают; судя по тому, что она никогда не повторяла съемку на том же месте, исчезают с концами. Мы экзорцисты, вроде тех священников из кино. Зато мы не давали обета бедности».

Что-что, думал теперь Салливан, а платила Деларава очень даже хорошо. И если бы она не попыталась впутать нас…

ка-арболка неверна-ая, ядовито беременна-ая

…в эту историю на Пляже мускулов в Венисе…

сухой, как кости, ангельский царь

…в Рождественский сочельник 1986 года…

мы не уйдем без них, тащите их сюда

…мы и сейчас работали бы на нее.

Он хмуро уставился на чек, бросил на столешницу, облицованную дешевой пластмассой, тринадцать долларов и быстро вышел из ресторана на пронизывающий октябрьский ветерок.

Они спрятали «маску» в развалинах на Лорел-Каньон-бульваре в начале 1986 года. Мумифицированный палец и два гипсовых слепка кистей рук, но Сьюки всегда называла этот набор «маской».

Салливан вырулил на Голливуд-бульвар и вновь покатил на запад; остался один поворот. На южной стороне улицы стоял новый «Макдоналдс», похожий на древнегреческий храм, исправленный по моде космической эры, но за перекрестком с Хайленд-авеню обнаружился Китайский театр во всем своем потасканном черно-красном византийском великолепии.

Сразу же за ним бульвар сузился; по сторонам возвышались большие старые жилые дома и раскинулись просторные газоны, а за Фэрфакс-авеню на встречной полосе только что сняли асфальт для ремонта; когда Салливан повернул направо на Лорел-Каньон-бульвар, ведущий в гору, солнце в безоблачном голубом небе только-только миновало зенит.

На этой извилистой дороге имелось лишь по одной полосе движения в каждую сторону и вовсе не было обочины между мостовой и ветвями деревьев, свисавшими из-за прогнувшихся сетчатых заборов, и ему пришлось проехать добрые четверть мили, прежде чем обнаружилось место, где он мог припарковать свою массивную машину без риска, что ее заденет проезжающий автомобиль. А потом он отправился обратно, вниз по склону, отступая с асфальта в высокую придорожную траву перед каждым автомобилем, выворачивавшим из-за угла впереди. Почти сразу же он начал потеть.

Даже через шесть лет он сразу узнал секцию изгороди, которую искал, и, вцепившись пальцами за сетку, увидел сквозь нее, что развалины на заросшем деревьями пригорке не убрали. Широкая каменная лестница, почти скрытая раскидистыми пальмами, тянулась к террасе на вершине холма, и даже отсюда, с улицы, он разглядел щербатые колонны и растрескавшиеся кирпичные стены.

Он тяжело дышал и чуть ли не досадовал, что никто не расчистил этот участок и не построил здесь многоэтажный дом или что-нибудь в этом роде. Ведь недвижимость здесь должна стоить невесть сколько. Постояв немного, он выпустил сетку и сделал шаг назад.

На заборе висело несколько табличек, извещавших, что вход воспрещен, но в одном месте сетка разошлась, и среди разросшихся сорняков виднелись пустые картонные упаковки на двенадцать банок пива, несколько одеял и даже нечто вроде миниатюрной палатки, сделанной из перевернутой магазинной тележки. Оглядываясь по сторонам, Салливан улучил момент, когда на дороге не оказалось ни одной машины, проскользнул в дыру и опрометью метнулся в тень ближайшей пальмы. Утопая в усыпанном голубыми цветами пышном ковре барвинка, он через несколько секунд ощутил, что идет уже не по земле – подошвы его черных кожаных полуботинок попирали усыпанные сопревшими листьями каменные плиты, лежавшие здесь с двадцатых годов.

Широкая лестница с невысокими парапетами была завалена битыми кирпичами, обломками штукатурки и бурыми пальмовыми лапами, валившимися туда полсотни лет, а ветви сикомор свисали так низко, что ему порой приходилось пробираться со ступеньки на ступеньку чуть ли не ползком. Преодолев первый лестничный марш, он остановился, чтобы перевести дыхание. Неподвижный воздух благоухал эвкалиптами, как будто Лорел-Каньон-бульвар и весь Голливуд находились где-то очень далеко. Здесь не было слышно даже птиц и насекомых.

На другой стороне лестницы, поверху парапета, тянулся ряд когда-то белых мраморных балясин, на которых давно уже не было перил, а под стеной из кучи листвы торчал мертвый каменный фонтан; архитектура развалин казалась греческой или, по крайней мере, средиземноморской, и ему пришло в голову, что время здесь словно бы и не шло – или, что, пожалуй, было бы точнее, уже прошло и оставило это место позади. Может быть, потому-то его и не разорили, думал он. Потому что слишком поздно.

Он преодолел уже три четверти пути вверх по замусоренному, заросшему склону. Справа от него находился каменный мостик через пересохший ручей, и хотя оба широких бетонных парапета все еще изгибались над канавой, пролет моста в добрых шесть футов длиной давно обвалился. Над пролетом нависала лишь потемневшая от непогоды балка два на шесть, которая в 1986 году вполне выдерживала его вес.

Оказалось, что она все еще крепка, хотя и слегка прогибалась, и ему пришлось расставить руки в стороны, чтобы сохранить равновесие. На противоположной стороне он приостановился, чтобы вытереть грязное от пыли и пота лицо, и подумал было закурить сигарету, но окинул взглядом окружавшие его сухие кусты и решил, что лучше этого не делать.

В следующий миг он замер: внизу кто-то двигался, не заботясь об осторожности, хрустел мусором на одной из боковых террас. Разглядеть человека Салливан никак не мог – слишком густой была буйно разросшаяся зелень, – но в тяжкой тишине были отчетливо слышны и шарканье шагов, и бормотание.

«Кто-то из тех бродяг, что живут здесь, – подумал он. – Непохоже, чтобы это был коп или смотритель, однако и бродяга может привлечь внимание кого-то из этой публики, а мне совершенно не нужно, чтобы меня вышвырнули, прежде чем я добуду маску. Могут забор починить или даже охрану поставить, прежде чем я смогу вернуться. Как-никак, это же исторический памятник, пусть даже об этом никто думать не хочет».

Он прокрался на цыпочках под аркой из дикого камня, возвышавшейся впереди, и продолжил путь по боковой лестнице, которая оказалась поуже, и мусору на ней было несколько меньше. Его тяжелое дыхание громко разносилось в неподвижном воздухе.