Тим Пауэрс – Последние дни. Том 2 (страница 8)

Жилище невролога оказалось небогатым по части того, что требовалось Арментроуту, – он отыскал несколько декоративных свечей в подсвечниках со стеклянными абажурами, пыльный медный электромармит, к которому, несомненно, никто не прикасался года этак с 1962-го, и бутылку «Хеннесси XO», который был, пожалуй, слишком хорош для использования в качестве горючего. Для его матери куда лучше подошла бы водка «Попов»…

Обходя бетонированный крытый дворик, зажигая дрожащими руками свечи и устанавливая их в шестифутовый круг, Арментроут сделал несколько хороших глотков коньяка прямо из горлышка. Потом взял жаровню, прошел по кругу, сплошной линией высыпая на бетон оставшуюся там золу (закончив, он швырнул жаровню на газон, где она разбилась, как стекло), а потом еще раз, поправляя ногой золу, чтобы в линии не было разрывов. Мармит он поставил на стул в кругу и налил на дно примерно с дюйм бренди, причем бутылку ему пришлось держать двумя руками.

Потом он несколько минут просто стоял и смотрел на мелкую медную посудину, ощущая утренний ветерок, срывавшийся с горы и остужавший его мокрое от пота лицо. «Я способен встретиться с ней, – твердо сказал он себе, – тем более что это в последний раз, тем более что она запечатана под безумной маской-раковиной разрушенного сознания Лонг-Джона Бича, тем более что я вооружен картой Солнце из ужасной нулевой ломбардской колоды Таро, – и еще у меня есть бренди, чтобы подманить ее, а потом сжечь».

Из его горла вырвался странный звук, который с равным успехом мог быть и всхлипом и хихиканьем.

«Означает ли это, что я дважды убью свою мать?»

Он поежился на холодном ветру и еще раз как следует хлебнул бренди, чтобы отогнать от себя видение старого лица, покрытого водой, открывающиеся и закрывающиеся губы с яркой помадой и впечатавшееся в память ощущение мурашек, бегущих по рукам семнадцатилетнего парня.

Посмотрел в серое небо, еще раз хлебнул из горлышка, проглотил и мысленно несколько раз проговорил алфавит, медленно, с начала и до конца.

В конце концов он сумел-таки собраться с духом, вошел в дом и достал из-под кровати две пурпурные бархатные шкатулки.

– Доедай сэндвич и иди сюда, – велел он Лонг-Джону Бичу, проходя со шкатулками через кухню к открытой двери во двор. – Нам нужно будет позвонить…

Когда Лонг-Джон Бич, волоча ноги, вышел из дома, рассеянно размазывая горчицу по волосам и облизывая пальцы, Арментроуту пришлось несколько раз повторить, чтобы он вошел в круг и остановился там, прежде чем старик соизволил обратить на него внимание.

– И обязательно перешагни линию из золы, не касайся ее ногами, – добавил он.

В конце концов старик остановился в кругу, подслеповато моргая и глупо ухмыляясь. Арментроут заставил себя говорить ровным тоном:

– Ну, Джон, сейчас мы с тобой проделаем наш старый фокус, тот, где ты слушаешь телефонные звонки, ладно? Только на этот раз ты будешь не подслушивать, а сам станешь телефоном. Идет?

Лонг-Джон Бич кивнул и провозгласил громким фальцетом:

– Динь-динь!

Арментроут недоверчиво уставился на него. Мог ли это уже быть входящий звонок? Но ведь связь не могла состояться, пока он не поджег бренди!

– Э-э… Кто это? – спросил он, стараясь говорить строго, чтобы старик не начал смеяться над ним, если окажется, что это не настоящий звонок, а всего лишь неуклюжая шутка безумца.

– Дерни, – сказал Лонг-Джон Бич.

Арментроут попытался припомнить хоть какого-то пациента с таким именем.

– Дерни? – повторил он. – Прошу прощения, какой еще Дерни?

– Дерни за цепочку, я «буль-буль»!..

У Арментроута захватило дух, он отшатнулся. Голос не принадлежал его матери, но фраза определенно была позаимствована у ее призрака.

– Д-Джон, – сказал он громче, чем нужно, роясь в карманах в поисках спичек или зажигалки. – Я хочу, чтобы ты поджег бренди – жидкость вон в той кастрюле.

Он наконец отыскал спички, бросил коробок в круг и опустился на колени, прямо на мокрую траву, возле одной из бархатных шкатулок. «Если застрелить его, – думал он, – она никуда не денется, ведь она всего лишь говорит через голову Лонг-Джона, а потом найдет что-нибудь другое».

Он рывком откинул крышку второй шкатулки, высыпал необычно крупные карты на траву и, скривив губы, принялся перебирать их, пока не отыскал карту Солнце.

Когда же он поднял голову, Лонг-Джон Бич держал мармит единственной рукой и принюхивался к его содержимому. И теперь из уст старика действительно прозвучал голос матери Арментроута:

– О, жаль, что я не могу сложиться, как телескоп!

– Поставь на место! – взвыл Арментроут.

Посудина поднялась ко рту старика.

– М-м… – Арментроут подавился словом «мама», и пришлось обойтись междометием. – Не пей это! Джон! Выкинь призрак этой женщины из головы хоть на минуту и послушай меня!

Вдруг из-за ворот гаража прозвучал мужской голос:

– Доктор Арментроут!

– Убирайтесь! – крикнул он в ответ поспешно, хоть и не без труда, поднимаясь на ноги. – Это частное владение!

Но ворота щелкнули и распахнулись, и на газон во дворе вошел не кто иной, как юный интерн Медицинского центра «Роузкранс» Филип Мьюр. На нем не было белого халата, зато он нес с собой белую рубашку с длинным рукавом и вязки.

– Джон! – воскликнул он, увидев однорукого старика в кругу из рассыпанной золы посреди двора. Лонг-Джон Бич теперь шумно хлебал бренди, которое обильно текло по заросшим седой щетиной щекам и шее. Мьюр повернулся к Арментроуту. – Он же должен находиться в «Пасифике».

– Я… я устроил ему выходной, – сообщил, отдуваясь, Арментроут. – И это не ваше…

– Ричи! – прозвучал из горла Лонг-Джона Бича голос матери Арментроута, как только старик в последний раз хлюпнул остатками спиртного. – Ты хоть слышишь меня сквозь воду? У меня выросла борода! Неужели мне давали гормоны?… Дорогой, вытащи пробку, чтобы я могла дышать! И где бы взять еще немного этого бухла?

Мьюр настороженно принюхался.

– Вы еще и виски ему даете? Доктор, я…

– Это не виски, – пробормотал Арментроут, – это бренди, только она разницы не знает.

Мьюр еще сильнее нахмурился и тряхнул головой.

– Она? Что с вами произошло? Неужели вы привезли сюда еще и Пламтри с Кокреном? Я знаю, что Кокрен где-то в этих местах, он звонил на винодельню.

– Подожди немного, я налью тебе еще! – выкрикнул Арментроут, перебив молодого коллегу. – Только… побудь на месте!

Но Лонг-Джон Бич посмотрел на него и сплюнул.

– Никогда спиртным не увлекался, – сказал он. – Я всего лишь ел дымки.

Арментроут глубоко вздохнул и, скрестив ноги, опустился на траву рядом с бархатными шкатулками. Хотя бы мать его исчезла, пусть и временно. Но Мьюр определенно настроен доложить обо всем этом, расследовать перевод Бича и, в общем, загубить карьеру Арментроута.

– Подойдите сюда, Филип, – сипло проговорил он, приподняв крышку шкатулки, в которой лежал «Дерринджер». – Думаю, то, что я вам покажу, многое объяснит.

– Объяснять вам придется, но не мне. Зачем вам понадобилось назначать Пламтри ЭСТ? Что за чертовщина приключилась во время вечеринки с мороженым, которую устроили для больных в минувшую среду? Мистер Региши проглотил язык!

Арментроут снова устало поднялся на ноги, левой рукой держа открытую шкатулку под донышко, а правой стискивая рукоять спрятанного в ней «Дерринджера».

– Филип, только посмотрите на это, и вы все поймете.

Мьюр с негодующим выражением на лице шагнул на траву.

– Даже представить себе не могу, что это может быть.

– Полагаю, все зависит от того, как это истолковать.

Сплошной ряд кипарисов и склон холма приглушили сухой короткий грохот патрона 410-го калибра.

Глава 17

Троил: Но что тебя волнует? Крессида: Я, я сама! Троил: От самое себя Не убежать. Крессида: Но я хоть попытаюсь.

– Кокрен говорил мне, что добирается до Чайна-тауна сначала пешком, а потом трамваем, – сказал Архимедес Мавранос. – Может быть, он сегодня в трамвай не влез и ему пришлось всю дорогу идти пешком?

По красной пластиковой крышке стола пробегали тени от лопастей неспешно вращавшегося потолочного вентилятора.

– Он вполне мог продать нас, – предположил Кути, – и с минуты на минуту сюда ворвутся плохие парни. – Он попросил соломинку к коке и сейчас оглянулся на бармена; тот сидел, уставившись в висевший над стойкой телевизор, так что Кути сунул свою соломинку в бокал шардоне, стоявший перед Анжеликой, и отпил оттуда. – Это обряд, – объяснил он хмуро взглянувшей на него приемной матери. – Король обязан сделать глоток в полдень, особенно если поблизости могут оказаться плохие парни.

– Я совершенно не хочу, чтобы в моем вине появилась кока, – отозвалась Анжелика.

– Если плохие парни пожелают вскрыться в такой безлимитной игре, – сказал Мавранос, вложив в тон намного больше уверенности, чем испытывал, похлопал себя по борту куртки и выразительно взглянул на сумку Анжелики, – то ставки могут совершенно неожиданно для них повыситься.