Тим Пауэрс – Гнёт ее заботы (ЛП) (страница 90)

― Что это ты тут тащишь?

Кроуфорд поднял взгляд. Один из отпрысков Хантов, где-то семи лет отроду, взирал на него сверху. Мальчишка хлопнул по стиснутым рукам Кроуфорда. ― Что у тебя там? ― повторил он. ― Думаю, стянул что-то с кухни.

― Потроха, ― выдохнул Кроуфорд. ― Псу отдам.

― Я сам ему отнесу. Я хочу с ним подружиться.

― Нет. Лорд Байрон сказал мнеотнести их ему.

― Моя мама говорит, ты мерзкий тип. Ты и правда выглядишь мерзко. Мальчишка изучающее уставился на Кроуфорда. ― Ты ― всего лишь дряхлая старая развалина, верно? Спорим, я без труда отберуу тебя эти объедки.

― Не глупи, ― сказал Кроуфорд, как он надеялся устрашающе взрослым тоном. Он попробовал выпрямить ноги и подняться, но пятки снова поехали в натекшей крови, и попытка закончилась лишь тем, что он ударился об пол своими костлявыми ягодицами. Головокружение и тошнота, вызванные в нем скачущим галопом сердцем, стали гораздо хуже.

Мальчишка захихикал. ― Спорим, ты стащил эти потроха для себя, а потом сырыми сожрешь в своей комнате, ― сказал он. ― Лорд Байрон ничего тебе не говорил, верно? Ты просто вор. Я отниму у тебя этот пакет. Мальчишка возбужденно перевел дух ― очевидно мысль, что он может вот так запросто изводить этого взрослого, подействовала на него опьяняюще.

Кроуфорд открыл рот и начал звать на помощь, но мальчишка громко запел, легко заглушая шум, издаваемый Кроуфордом, и одновременно с этим потянулся и отвесил крепкую пощечину по белобородой щеке Кроуфорда.

К своему ужасу Кроуфорд почувствовал, как из уголков его глаз брызнули слезы. У него не было на все это времени. Если сердце будет обнаружено, Хант надежно упрячет его под замок и без промедления увезет в Лондон ― а что, если этот проклятый мальчишка и в правду отнесет его собаке, а собака возьмет его и съест.

Он снова попробовал встать, но мальчишка грубо толкнул его назад.

Кроуфорд почувствовал, как его охватывает паника. Жизни Джозефины и его нерожденного ребенка ― по крайней мере, их человеческие жизни ― зависели от того, сумеет ли он убежать от этого маленького дьяволенка, и он совсем не был уверен, что ему это будет по силам.

Он снова начал кричать, а мальчишка снова стал распевать: ― «О ты, что всех прекрасней, что мне милее всех [381]» ― и наотмашь ударил его тыльной стороной ладони по другой стороне лица. Он запыхался, но все равно это оставалось для него игрой.

Кроуфорд глубоко вдохнул и выдохнул, а затем заговорил, очень тихо. ― Позволь мне забрать это и уйти, ― спокойно сказал он, ― или я тебя покалечу. Сквозь охватившую его тошноту он пытался сосредоточиться на том, что говорил.

― Где тебе. Это я тебя покалечу, если захочу.

― Я… ― Кроуфорд подумал о Джозефине, спасение столь смехотворно ускользало от него. ― Я тебя укушу.

― Да тебе и макаронину не разгрызть.

Кроуфорд выпучил глаза на мальчишку и медленно растянул губы в дьявольской усмешке, держа глаза широко раскрытыми, чтобы морщины на его щеках стали еще глубже. Он выставил вперед левую руку и помахал перед ним обрубком безымянного пальца. ― Это видишь? Я его откусил, однажды, когда был голодным. Я и твойоткушу.

Мальчишке, похоже, стало неуютно, но слова его разозлили, так что когда он снова отвел руку для удара, стало ясно, что в этот раз он намеревался ударить Кроуфорда гораздо сильнее. Кроуфорд подумал, что удар этот может, ввиду его ослабленного состояния, оставить его без сознания.

― Вот так, ― поспешно сказал он, и засунул в рот мизинец. Он ощутил вкус оставшегося на нем фасолевого супа, и от мысли о том, что это может быть также вкус сердца Шелли, его чуть не стошнило.

Рука мальчишки была все еще занесена для удара, но он остановился и выжидательно на него уставился.

Кроуфорд впился зубами в палец. Боли все не было, и он укусил сильнее, надеясь прокусить палец до крови и этим испугать мальчишку. Бешеный стук сердца, казалось, заглушал его мысли.

Гадкий мальчишка Хантов казалось не впечатлился; он отвел руку еще дальше и покосился на Кроуфорда.

Безмерная горечь затуманила сознание Кроуфорда, тяжестью навалившись на веки, но он заставил себя не отрывать взгляда от юного Ханта; и пока он размышлял, есть ли у него какой-то другой способ выбраться из всего этого, он выразил все свое отчаяние в том, что со всеми уцелевшими в нем крупицами силы стиснул зубы на последнем суставе пальца. Хрящ хрустнул между его зубов, и ужас происходящего, казалось, только придал ему силы.

Рука Кроуфорда вылетела изо рта, разбрызгивая кровь по полу.

Последний сустав мизинца остался во рту, и он резко его выплюнул, так, что тот отскочил от носа мальчишки.

А затем мальчишка исчез, истерически вопя, пока он несся через все более отдаленные комнаты, а Кроуфорд из последних сил перевернулся, оперся на руки и колени и пополз к маячащей впереди лестнице, таща бумажный сверток и оставляя кровавый след, тянущийся за ним по каменном полу.

Джузеппе обнаружил его на ступенях и оттащил обратно в комнату.

Вскоре после того, как Джузеппе наложил повязку на обрубок его свежеоткушенного пальца, его навестил Байрон. Лорд был бледен, и его сотрясала дрожь.

― Вот… ― слабо выдавил Кроуфорд, ― сердце здесь. На столе.

― Какого дьявола ты это сделал? ― тихим, но срывающимся голосом спросил Байрон. ― Щенок Хантов говорит, что ты откусил свой палец! Ты что и вправду это сделал?

― Да.

― У тебя что припадок был? Мальчишка говорит, ты… выплюнулсвой палец прямо ему в лицо! Внизу все орут. Морето унесся туда и, по-видимому, съелтвой палец. Черт возьми, ну почему я вечно связываюсь с такими ужасными людьми. Сначала заполучил Ханта с его свиноматкой и их вечно путающимися под ногами дьяволятами, все из-за этой невозможной затеи с его журналом, и мне что, мало этого было? Так нет же, теперь я вдобавок ввязался в еще болеебезумное предприятие с человеком, который откусывает свои пальцы, и его женой, которая выдирает свои глаза!

Плечи Кроуфорда затряслись, и он и сам не мог сказать, плачет он или смеется. ― Кто, ― выдохнул он, ― этот Морето?

Байрон взирал на него с изумлением. ― А кто, черт возьми, ты думаешь, он такой? Он хмурил брови, но уголки его губ начали подергиваться. ― Один из моих слуг? Морето ― это мой пес.

― О. Теперь Кроуфорд определенно смеялся. ― Я сперва подумал, может это та пожилая кухарка.

Теперь уже и Байрон смеялся, хотя, по-видимому, все еще был зол. ― Только потому, что тебе приспичило пить одеколон, не стоит думать, что я морю голодом свою прислугу. Он прислонился к стене. ― Так как же тебя угораздилооткусить собственный палец? Похоже все же на припадок, насколько я могу судить. Он изучающее уставился на Кроуфорда. ― Я хочу сказать, это ведь была случайность, верно?

Кроуфорд все еще сотрясался. Он покачал головой.

― Господи боже! Тогда… почему?

Кроуфорд протер глаза искалеченной рукой. ― Ну… в тот момент это показалось мне единственным способом помешать ему скормить сердцеШелли собаке.

Байрон удивленно покачал головой. ― Это… это просто безумие. Но ты же мог понять столь очевидную вещь, что ты еще не готов для нашего предприятия. Боже правый, ты ведь мог бы… позвать на помощь? Кухарка была рядом. Или просто сбежатьот этого мальчишки, верно? Или пнуть его. Я просто не могу понять…

Теперь Кроуфорд плакал. ― Ты… ты не можешьпонять. Тебя там не было.

Байрон кивнул, и, казалось, сделал усилие, чтобы не позволить жалости ― или быть может отвращению ― проступить на своем лице. Он приблизился к прикроватной тумбочке и поднял с нее бумажный сверток. ― Лучше его припрятать. Хант наверняка вскоре заметит пропажу. Он знает вес сердца. Даже если он просто возьмет коробку, он поймет, что она пустая.

― Нет, ― сдавленно произнес Кроуфорд. ― Коробка весит столько же.

― Коробка, ― осторожно переспросил Байрон, ― весит столько же. Что ты туда положил?

― Я… э-э, о господи, петушиную голову. С кухни.

Байрон покорно кивал, и, казалось, не собирался останавливаться. ― Петушиную голову. Петушинуюголову.

Все еще кивая, Байрон покинул комнату, бесшумно затворив за собой дверь.

Кроуфорд и Байрон слегли с сильным жаром, и в течение следующей недели обгоревшая на солнце кожа Байрона облезла с него огромными лохмотьями, и он то и дело расточал шутки по поводу змей, сбрасывающих свою кожу.

Но Кроуфорд, который мучался от своей беспомощности и изводился от нетерпения найти и спасти Джозефину и своего нерожденного ребенка, не находил эти шутки забавными.

Довольно долго он не мог пробудить в себе чувство голода или желание двигаться, но заставлял себя есть три раза в день и упражняться ― сперва простого поднятия несколько раз железной лампы, стоящей на прикроватном столике, было достаточно, чтобы вогнать его в пот и дрожь, но к концу второй недели его выздоровления он уже оправился достаточно, чтобы попросить Джузеппе принести ему пару кирпичей, и вскоре, в один прекрасный день, уже мог опустить их ниже талии и поднять над головой пятьдесят раз кряду.

Вскоре после этого для своих занятий он начал спускаться вниз и выходить в расположенный возле дома узенький огород, так как здесь наверху была закрепленная этажом выше крепкая балка, к которой крепилось несколько оплетенных растеньями шпалер, достаточно крепкая, чтобы он мог на ней подтягиваться. Кухарка Байрона сначала ворчала, когда видела его в своем саду, но потом, как-то раз, он помог ей набрать и отнести на кухню несколько полных пакетов базилика; и после этого она перестала смотреть на него волком, и даже раз или два улыбнулась и сказала Buon-giorno [382] .