Тим Пауэрс – Гнёт ее заботы (ЛП) (страница 63)

Он все еще иногда думал о том болезненном, но освобождающем поцелуе, которым Джозефина одарила его перед входом в дом Китса год назад в Риме, но эти воспоминания ни разу не заставили сердце учащенно забиться, и они с Джозефиной никогда об этом не упоминали.

Между тем они достигли поля на окраине фермы Кастинелли, где они обычно стреляли, и Байрон соскочил с лошади и, ухмыльнувшись, взглянул на Кроуфорда. ― Поделишься?

― Конечно. Кроуфорд протянул фляжку, затем спешился и отправился с Байроном к поваленному дереву, возле которого они обычно устанавливали мишени. Байрон хлебнул еще брэнди, затем протянул фляжку обратно, и, пока Кроуфорд привязывал лошадей, склонился над столбами, которые они вбили в землю в прошлый раз. Он установил монеты в полкроны [303]в расщепленные макушки пары столбов.

― Аллегра мертва, ― бросил он через плечо.

― О-о.

Кроуфорд никогда не встречал пятилетнюю дочь Байрона и Клэр Клэрмонт, и хотя знал, что Клэр неистово заботилась о дочке, ничего не мог сказать о том, что чувствовал сейчас Байрон ― очевидно, винил и себя тоже, по крайней мере, в какой-то степени, судя по его сомнениям в способности Шелли заботиться о детях.

― Соболезную, ― промолвил Кроуфорд, стыдясь того, как глупо это звучит.

― Ты знал, что я отдал ее в женский монастырь? ― продолжил Байрон, все еще не глядя на него и приводя в порядок столбы. Его тон был легким и непринужденным. Я обзавелся определенными средствами защиты для себя и Терезы, но они не надежны, и я подумал… что в освященном месте, вдали от меня и любого, кто знаком с этими созданиями… но этого оказалось… Его плечи были неподвижны, и Кроуфорд не мог понять плачет он или нет, но голос его, когда он заговорил снова, был все также спокоен. ― Бедные наши дети.

Кроуфорд подумал о том, как сам он мучительно противился искушению пригласить ламию вернуться ― что в его случае, кроме всего прочего, означало отказ от немыслимого долголетия ― и подумал также о той цене, которую пришлось заплатить Китсу, чтобы спасти свою младшую сестру.

― Твоя, ― начал Кроуфорд, спрашивая себя, не вызовет ли Байрон его на дуэль за то, что он собирался сказать, ― твоя поэзия столько для тебя значит?

Байрон гибко выпрямился и захромал обратно к лошадям, по-прежнему не глядя на Кроуфорда. Одним мгновенным рывком он вытащил два пистолета и крутанулся к Кроуфорду и деревьям; и в растянувшемся мгновении паники, Кроуфорд успел подумать, что умрет прямо здесь, и заметить, что руки Байрона сильно тряслись, а глаза блестели от слез.

Два выстрела слились в один оглушительный гром, но Кроуфорд уловил короткий, звонкий памм,с которым, по крайней мере, одна из монет улетела в поле.

Мало-помалу, Кроуфорд расслабился, смутно осознавая сквозь стоящий в ушах звон, что Байрон вернул пистолеты в кобуру и направился обратно к дереву; и сквозь яркие искры, плавающие перед глазами, увидел, как Байрон прохромал мимо дерева и углубился в заросли травы. Байрон смотрел вниз; по-видимому, искал монеты, которые пропали, обе.

― Она на самом деле, ― ответил Байрон, когда Кроуфорд приблизился к дереву и оперся о него спиной. ― Столько для меня значит, ― добавил он. Он ворошил ногой траву в нескольких ярдах от Кроуфорда, пристально вглядываясь в землю. ― Я… полагаю, я самого начала знал, кто такой лорд Грэй, по крайней мере, чтоон за существо, когда открыл перед ним дверь в мою спальню в 1803. Конечно, к тому времени, когда я осознал, что обрек на смерть мать и подверг опасности сестру, было уже слишком поздно. И все равно, я не хотел верить, что это он несет ответственность за… дело всей моей жизни, мою способность писать, то, что я… то, что сделало меня мной, ― ты же понимаешь, что я хочу сказать?

― Да, ― только и сумел ответить Кроуфорд.

― Я подозревалэто ― именно этим объясняется моя неуемная тяга к физическим достижениями ― плаванье, стрельба, фехтование, похоть. Но ничто из этого не могло оправдать все те смерти, всю ненависть и… измены, которые сопутствовали моей жизни. Он остановился и поднял комок серебра, затем показал его со слабой улыбкой. ― Не плохо, а? Завернул пулю в монету. Он хромая направился назад к дереву.

Все еще помня, на что пошел Китс, Кроуфорд сказал: ― Но зачем же ты пригласил его обратно? После того, как тебе удалось избавиться от него в Альпах?

― Я не мог больше писать! ― Байрон тряхнул головой и выбросил монету. ― Оказалось… я не могу без этого. Да, конечно, я написал Манфреда, но почти все по памяти. Мысленно я слагал эти строки еще до того, как мы взобрались на Венгерн; а затем в Венеции я начал четвертую Песнь Чайлда Гарольда,но все это было рутиной… пока я не встретил Маргариту Когни ― и тогда я заставил себя поверить, что она не Лорд Грэй, в этот раз в облике соблазнительной девушки, что внезапное возвращение жизни в мои стихи случилось само собой. Он повернул к лошадям. ― Что-то я сегодня не особо расположен стрелять ― а ты как?

― К дьяволу стрельбу, ― согласился смущенный Кроуфорд.

― И вот Аллегра мертва, ― сказал Байрон, отвязывая лошадь и запрыгивая в седло. Глаза его были затуманены. ― Но прежде, чем эта… тварь доберется до моей сестры и второй дочери, я собираюсь снова ее бросить, а затем отправлюсь куда-нибудь, где я смогу совершитьхоть что-то ― что-то, что будут помнить ― что-то более значимое, чем марание бумаги.

Кроуфорд забрался в седло. ― Например?

― Например… например, буду биться за свободу ― за людей, которые ее лишены. Байрон смущенно нахмурился. ― Это кажется наилучшим способом искупить мои грехи.

Кроуфорд подумал о фамильном гербе, красующемся на двери Байроновской кареты, и о многокомнатном дворце, который он делил с обезьянами, собаками и птицами. ― Звучит весьма демократично, ― снисходительно заметил он.

Байрон одарил его колким взглядом. ― Насмехаешься, да? Ты, похоже, не в курсе, что моя первая речь в Палате Лордов была в защиту луддитов, английских рабочих, которых заключали в тюрьму и даже убивали за то, что они ломали машины, которые лишали их работы. И тызнаешь, как тесно я был связан с Карбонариями, пытаясь помочь им сбросить Австрийское ярмо. Это было… Он пожал плечами и покачал головой. ― Этого было недостаточно. В последнее время я подумываю о Греции.

«Греция. Греция сейчас боролась за освобождение от Турции», ― подумал Кроуфорд; но все это было так далеко, столь мелочно в сравнении с дошедшими до нас античными сказаниями и поэмами Гомера, что он отверг саму эту идею, как следствие чрезмерного романтизма Байрона.

― Ты хочешь снова вернуться в Альпы? ― спросил Кроуфорд.

― Может быть. Или в Венецию. Спешить особеннонекуда… пока же я могу противиться ухаживаниям этих существ, как делал это до сих пор. Карбонарии противостоят им уже столетия, а семейство Терезы весьма сведуще в тайных знаниях Карбонариев. Думаю, ты уже заметил, что Тереза… что на нее не распространяется известное тебе недомогание.

Байрон казался сердитым, так что Кроуфорд больше не задавал вопросов ― хотя теперь ему очень хотелось узнать, возникло ли увлечение Байрона Терезой до или после того, как он открыл ограждающие от вампиров познания ее семейства.

Они поехали обратно и несколько минут двигались к заброшенным столетия назад стенам города, когда Байрон заметил впереди фигуру, вырисовывающуюся на фоне серого неба, где идущая через болото дорога взбиралась на холм. Кроуфорд сощурившись, посмотрел в указанном направлении и увидел, что фигура сломя голову несется ― им навстречу ― а затем похолодел, узнав ее.

― Это Джозефина, ― сдавленно сказал он, пришпоривая своего коня.

Она начала махать им, когда увидела лошадей. Ее руки, словно метроном, двигались туда и обратно и остановились, только когда Кроуфорд доскакал до нее, натянул поводья и спрыгнул на землю, а затем схватил ее за руки, и силой заставил их опуститься. Она так отчаянно задыхалась, что он заставил ее сесть. Глаза ее были широко раскрыты, и стеклянный глаз сумасшедшее уставился вверх в серое небо.

Байрон тоже спешился и держал поводья лошадей, с живым интересом поглядывая на Джозефину. Кроуфорд надеялся, что у нее имелась веская причина вот так примчаться сюда; он никогда и никому не позволял потешаться над ее странным поведением, но право же, было просто поразительно, как часто она давала людям такой повод.

Минуту спустя Джозефина наконец отдышалась. ― Солдаты из гарнизона, ― выдохнула она, ― у нас в доме. Я спряталась, когда они ворвались, а затем выбралась через кухонное окно, пока они были в гостиной.

Байрон процедил проклятье. ― Вас двоих даже поблизости не было от этих чертовых ворот, когда Тито проткнул того драгуна! И они вот так просто вломились? Я этого так не оставлю, они не могут безнаказанно докучать моим знакомым…

― Я… я не думаю, что это было из-за того драгуна, ― сказала она, испытующе глядя на Кроуфорда своим единственным глазом.

― Ну и? ― нетерпеливо потребовал Кроуфорд после затянувшегося молчания. ― Зачем они приходили? Можешь говорить при Байроне, ― добавил он, видя ее колебания.

― Они говорили о трех мужчинах, которые были убиты в прошлом году в Риме.

Внутри у Кроуфорда внезапно все оборвалось, и он пустым взглядом посмотрел мимо нее на городские стены. ― Ох.

Брови Байрона поползли вверх. ― Ты убил трех мужчин в Риме?