Тим Пауэрс – Гнёт ее заботы (ЛП) (страница 48)

Наступившее молчание, казалось, всколыхнуло окружающий воздух до самого украшенного росписью арочного потолка. Шелли попросил мужчину повторить, что он только что сказал, более медленно. Мужчина сделал это, и Шелли покачал головой и потребовал сказать это снова. Диалог повторился несколько раз ― несмотря на то, что доктор, очевидно, начинал терять терпение ― пока, наконец, Шелли уже больше не мог тешить себя надеждой, что доктор сказал что-то другое. Все еще держа мертвого ребенка, он тяжело рухнул на софу рядом с Мэри.

«Мой мертвый сын, мой Магус Зороастр, ― думал он словно в бреду, ―  в саду гуляя, встретил образ свой».

Несколько минут спустя отворилась выходящая на канал дверь, впустив внутрь холодный порыв ветра, но Шелли так и не поднял взгляд. Ричард Хоппнер, Английский Консул, пересек комнату, взглянул на доктора и получил от него подтверждающий кивок, а затем склонился к Шелли и несколько раз назвал его имя, прежде чем Шелли, казалось, осознал, что он был здесь.

― Я могу взять все на себя, мистер Шелли, ― мягко сказал Хоппнер. ― Почему бы вам не оставить вашу дочь с нами, а самим не отправиться с миссис Шелли в вашу комнату. Думаю, у доктора должно найтись что-нибудь, что поможет вам успокоиться.

В душе у Шелли царила ноющая пустота, вакуум, пока он не вспомнил, что сказал ему Байрон во время их верховой прогулки по Лидо: «Очевидно, можно даже вдохнуть жизнь в труп недавно погибшего человека, если солнце еще не коснулось его своими лучами»… : а затем его тонкие губы растянулись в отчаянную улыбку.

Шелли поднялся, все еще прижимая к себе маленькое тело, и медленно подошел к окну. Лишь самые высокие шпили церквей все еще отливали золотом.

Он повернулся к Мэри, и даже несмотря на застилавшие ее глаза слезы, она увидела достаточно на его лице, чтобы испуганно вздрогнуть.

― Еще не слишком поздно, ― сказал он, словно эхом вторя тому, что менее получаса назад сказал ему Байрон. ― Но я должен взять ее… наружу, ненадолго.

Хоппнер начал было возражать, указывая на доктора, чтобы заручиться его поддержкой, и, казалось, испытал облегчение, когда Мэри поднялась, собираясь что-то сказать.

Но она сказала совсем не то, что он, по всей видимости, от нее ожидал. ― Может быть, ― сказала она Хоппнеру голосом резким от горя и страха, ― вам лучше разрешить ему взять ее.

Хоппнер, повышая голос, начал было спорить, теперь уже с ней, но она не сводила глаз с лица Шелли. ― Нет, ― сказал она, обрывая Хоппнера, ― он просто… хочет взять ее в церковь, чтобы отслужить над ней молитву. Он вернет ее обратно до…

― До рассвета, ― сказал Шелли, большими шагами направляясь к двери.

Когда гондола выплыла в Большой Канал из узенького Рио ди Ка’ Фоскари [239], он опознал усатого гиганта, орудующего веслом на соседней лодке, как Тито, гондольера Байрона, и махнул ему рукой; через минуту гондола Байрона подплыла борт о борт с его лодкой, и Байрон крепко сцепил оба планшира чтобы удержать лодки вместе.

Он увидел труп Клары и выругался. ― Давай ее сюда, ― сказал он, ― и забирайся сам; я только что услышал, что на пьяцца полно австрийских солдат ― похоже они готовятся восстановить глаз ― и они тотчасдогадаются, что мы задумали, если увидят, как мы доставляем труп к подножию колонн.

Шелли протянул мертвую Клару, затем в нерешительности остановился. ― Но нам ведь нужно ее туда доставить, весь смысл этого…

Байрон бережно принял у него тело и положил его вниз, на одно из кожаных сидений гондолы. Шелли заметил Аллегру, дочь Байрона и Клэр, с широко раскрытыми глазами сжавшуюся на сиденье ближе к носу.

― И мы это сделаем, ― заверил его Байрон. ― Просто мы не можем позволить им увидеть, что она мертва.

Шелли перебрался в гондолу Байрона, а затем попытался заплатить гондольеру, который подобрал его у входа в гостиницу, но мужчина, похоже, только сейчас понял, что перевозит труп, и, толкнувшись веслом, направил свое судно прочь, не взяв никой платы.

― Хороший знак, ― с надрывом сказал Шелли, садясь подле своей мертвой дочери. ― Она не может отправиться в царство мертвых, если перевозчик [240]не возьмет две монеты.

Байрон мрачно ухмыльнулся, а затем приказал невозмутимому Тито двигаться тем же курсом ― и посматривать по сторонам в поисках любых spectaculos di marionettes [241]. Он осторожно вытащил из кармана тряпичный сверток и развернул его; внутри оказался крошечный железный зажигательный снаряд [242], и он подул в прорези для воздуха. Шелли увидел разгорающийся внутри крохотный красный огонек.

Сейчас Шелли был готов полностью довериться Байрону, так что даже не спросил о причине, когда Тито причалил гондолу возле мостовой у Академии Изящных Искусств [243], где в свете рано зажженных ламп шло кукольное представление.

Байрон снова завернул зажигательный снаряд и вернул его в карман, затем выбрался на берег, прихрамывая добрался до подмостков, и ухитрился прервать представление на время, достаточное, чтобы поговорить с одним из кукловодов позади сцены. Публика, казалось, была совсем не против нового представления, толпа зашевелилась, послышались оживленные возгласы «Il motto signore inglese!» ― это сумасшедший английский лорд! Шелли увидел деньги сменившие владельца, а затем Байрон хромая направился назад с одной из больших сицилийских марионеток в руках. Это был рыцарь в золотых доспехах, с которого на тонких нитях свисала железная крестовина.

Когда Байрон вернулся в гондолу и приказал Тито двигаться дальше, он начал снимать с марионетки секции доспехов и бросать их Шелли. ― Одевай Клару в это, ― отрывисто бросил он. Шелли сделал, как он велел, и, когда Байрон передал ему золотой шлем с забралом, попытался натянуть его на голову Клары.

― Не подходит, ― выдавил он, спустя несколько мучительных минут.

Канал погрузился в сумерки, и с каждой минутой становилось все темней ― вода уже пестрела полосами и мазками цветных отражений от бесчисленных огней, льющихся из многооких дворцов проплывающих мимо.

― Должен подойти, ― жестко ответил Байрон. Он вглядывался в выступающие из темноты очертания куполов Санта Мария делла Салюте. ― И как можно быстрее ― у нас осталась лишь минута-другая.

Шелли с силой натянул шлем, надеясь, что Аллегра не смотрит.

Гондола причалила к фондамента [244] ,перед освещенной уличными фонарями пьяцца [245], и, когда Шелли поднялся и шагнул из раскачивающейся лодки на ступени, он увидел, что на площади на самом деле были австрийские солдаты ― выстроившееся в шеренгу ― а еще увидел древесный уголь, солому, вязанки дров и кучи парусиновой ветоши, наваленные вокруг оснований колонн. Дыхание ветра донесло явственный запах брэнди.

Он повернулся к Байрону, который уже стоял позади вместе с Аллегрой. ― Их что, можно пробудить, если сильно нагреть?

― Верно, ― ответил Байрон, вглядываясь в том же направлении, ― если использовать подходящее горючее, и к тому же не должно светить солнце. Похоже, австрийцы готовы; глаз должно быть уже в Венеции. Жаль, что я не подумал захватить Карло.

Тито остался в гондоле, и необычная четверка ― Байрон, Аллегра и Шелли несущий жуткую марионетку ― большими шагами направилась через площадь.

Несколько австрийских солдат выступили вперед, похоже, намереваясь их остановить, но начали хохотать, когда увидели, что нес Шелли, и окликнули его по-немецки.

― Они хотят увидеть пляску марионетки, ― напряженно прошептал Байрон. ― Думаю, лучше им уступить. Это отвлечет их внимание. А я тем временем попытаюсь поджечь заготовленное ими топливо ― сейчас, пока глаз все еще не здесь ― пока они смотрят на тебя.

Шелли в ужасе воззрился на него ― и тут он заметил ветхого, опирающегося на трость старика, стоящего позади Байрона. На секунду под коричневой мантией промелькнула вспышка света, и Шелли понял, что там у него спрятана лампа. Не собирается ли он тоже преждевременно поджечь заготовленное горючее, пока Грайи лишены своего глаза?

Старик встретился с ним взглядом и кивнул, словно бы отвечая на его мысль ― и внезапно Шелли вспомнил, что видел его здесь месяц назад; он тогда крикнул что-то, что прозвучало как Перси, но теперь Шелли как никогда был уверен, что на самом деле он крикнул Персей.

― Ну же, ― прорычал Байрон. ― Вспомни, если это сработает, это не будет неуважением к трупу. Он толкнул к нему Аллегру, что лишь усилило терзания Шелли ― что онаобо всем этом подумает?

Со слезами на глазах, Шелли схватил одной рукой железную крестовину, а другой стиснул нити, а затем позволил маленькому телу выскользнуть из рук, так что оно безвольно повисло, болтая ногами над щербатой мостовой ― и, когда Байрон украдкой скользнул в сторону, скрывшись в тени, Шелли начал дергать за веревки и крестовину, заставляя тело исполнять гротескный танец. Свет фонарей красными отблесками вспыхивал на шлеме, который безвольно болтался на уровне его пояса.

Он крепко стискивал зубы, не позволяя себе думать ни о чем, лишь надеялся, что бешено громыхающее в груди сердце убьет его сей же миг; и хотя сквозь биение крови в ушах он смутно осознавал, что солдаты начинают ворчать, лишь, когда он украдкой бросил на них взгляд, он понял, что представление им не по нраву ― что они видали и лучшее и в этих вещах имели более притязательные вкусы.