Тим Пауэрс – Гнёт ее заботы (ЛП) (страница 102)
Ламию, вне всяких сомнений, притягивало сердце Шелли, что все еще обернутое в мясницкую бумагу покоилось в одной из сумок Кроуфорда.
Шелли был недопустимым смешением видов, словно птенец, которого трогали люди, несущий теперь на себе их запах; и так же как и мать этого птенца, большинство чистокровных представителей и того и другого рода нашли его противным их природе ― хотя в случае с человеческим родом, представители его так и не смогли внятно объяснить, почему он казался им столь отвратительным, и вынуждены были прибегнуть к его атеизму, революционной поэзии и моральным устоям, чтобы оправдать травлю и гонение его из одной страны в другую, так что единственным его друзьями были такие же изгои как он.
Сердце Шелли все еще воплощало в себе эту отталкивающую смесь, и было поэтому вопиющим преступлением против божественного закона о разделенности двух жизненных форм.
Шелли однажды рассказал ему, как одно из этих воздушных созданий напало на него, когда он прогуливался на лодке по озеру Леман, и как его тогда одолело искушение ― так как лодка уже начинала тонуть ― воспользоваться этим происшествием как оправданием для самоубийства, которое, как он всегда знал, могло освободить его семью от последствий его существования.
Теперь Кроуфорд думал, что главной причиной, по которой Шелли решил совершить самоубийство, было осознание того, что его отвергают все жизненные формы. Он был словно гадкий утенок одинаково противный и для людей и для ламий. И Кроуфорду было страшно даже подумать, что его ребенка может ожидать такая же участь.
На рассвете Кроуфорд и Джозефина отправились вниз, к двум отдельным лежанкам. Делла Торре остался на палубе с посвежевшим и словоохотливым Спуто.
Кроуфорд проснулся от того, что кто-то тряс его плечо.
― Доброе утро-которое-на-самом-деле-вечер,
Кроуфорд с трудом уселся на лежанке, ударившись головой о близко нависающее дно палубы. Он никак не мог понять, где находится. ― Покинуть лодку, ― осторожно переспросил он, стараясь выиграть время.
― Мы всего лишь в миле от Пунта Маестра [421], где По впадает в Адриатическое море. Лодки австрийских войск перекрыли реку прямо по курсу. Мы плывем медленно, но, тем не менее, если вы надеетесь уйти незамеченными, вам вскоре придется добираться до берега вплавь ― обоим, и тебе и твоей женщине. Теперь уже слишком поздно пытаться повернуть к берегу. Вряд ли это не привлечет их внимание. Он пожал плечами, ― Сожалею.
Внезапно Кроуфорд вспомнил все, что произошло, и возблагодарил судьбу за то, что ему удалось выспаться. ― Ничего, я понимаю, ― тихо сказал он, скатываясь с лежанки и тряся плечо Джозефины. ― Джозефина, ― сказал он. ― Нам предстоит сегодня немного поплавать.
Спуто и делла Торре помогли им привязать багаж к паре досок. ― Вещи наверняка намокнут, ― объяснил Кроуфорду делла Торре, ― когда вы будете плыть.
― Это… чертовски удачная мысль, делла Торре, ― сказал Кроуфорд, рассеянно говоря по-английски.
Берега реки были укрыты туманом, и садящееся солнце последними багряными отсветами догорало за кормой, но Кроуфорд различил растянувшуюся впереди шеренгу лодок, к которой они направлялись.
Несколько мучительных секунд он пытался придумать какой-нибудь способ избежать предстоящего заплыва. Наконец он сдался, взял Джозефину за руку и направился к корме, где они сели, сняли обувь, и надежно привязали ее к их наскоро сооруженному плоту.
― Спасибо вам, ― сказал он, перекидывая ногу через транец [422], ― но не думаю, что мы удачно распорядились деньгами. Если мы будем возвращаться обратно этим путем, я предпочту снова купить карету.
Делла Торре расхохотался. ― Ты вроде говорил, вы собираетесь в Венецию? Если сумеете вернуться, мы довезем вас хоть до
Кроуфорд спрыгнул с кормы в воду.
После недавнего тепла постели вода показалось неприветливо холодной, и когда он вынырнул на поверхность, его дыхание сбилось на судорожные, шелестящие уханья. Их импровизированный маленький плот плескался поблизости, с уцепившейся за него Джозефиной, которая перенесла погружение в холодную воду более стоически, чем Кроуфорд и, показавшись на поверхности, дышала ровно. Кроуфорд поймал уплывающую шляпу и водрузил ее обратно на свою лысую голову.
Он махнул рукой делла Торре и тихо отозвался: ― Мы, может быть, поймаем тебя на слове! ― а затем он и Джозефина взялись каждый за свой конец маленького плота и начали грести к далекому северному берегу.
ГЛАВА 25
То лед то пламень, так бросают их над Летой [423]
Туда-сюда, и чтобы пытку их усилить,
Снедает жажда их, желанье страстное коснуться
До струй манящих, что одной лишь малой каплей
Забвенье милосердное всем болям и горестям
В единый миг подарят. И близок так предмет их вожделенья;
Но Рок неумолимый не сдается, и чтоб попытки эти упредить,
Медуза из Горгон [424]брод охраняет, в сердца и души ужас поселяя,
И полчища надводных насекомых… [425]
— Джон Мильтон,
Был лишь ранний вечер, и бриз, что налетал на лагуну из-за низких песчаных холмов Лидо позади гондолы, был теплым; но Кроуфорд невольно поежился, когда увидел выполненную с филигранным искусством белую громаду Дворца Дожей и башню кампаниллы [426]поднимающуюся посреди темного горизонта, нависшего перед стремящимся вперед клювом гондолы. Лагуна была спокойна, и нос гондолы едва заметно вздымался и опадал, пока суденышко скользило по воде.
В одной руке Кроуфорд сжимал пузырек с кровью Байрона. Другая была занята обернутым в бумагу обугленным сердцем Шелли. «Поэты возвращаются», ― напряженно подумал он.
Его страшило то, что предстояло сделать, и он находил слабое утешение в созерцании водной глади, блестящей от отражений разноцветных огней города, который все еще предстояло пересечь. «Еще несколько минут можешь строить из себя беззаботного туриста», ― подумал он.
Впервые он обратил внимание, что загнутый кверху нос гондолы был металлическим и отчасти напоминал своей формой трезубый меч. Он повернулся на своем месте и махнул рукой гондольеру, привлекая его внимание, а затем указал на нос. ― Почему он выполнен в форме меча? ― спросил он.
Гондольер ухитрился пожать плечами, не нарушая мерного темпа, с которым он орудовал веслом. ― Традиция, ― ответил он. ― Гондолы в Венеции всегда его имеют. Он называется
Кроуфорд кивнул и снова посмотрел вперед. С того места где он сидел,
Он озабоченно глянул на Джозефину, которая неуютно ерзала на сиденье напротив, рядом с их сумкой и тростью Байрона. Она тоже дрожала, но скорее от лихорадки, чем от страха.
Им пришлось несколько часов идти на восток, пробираясь через марши [428]по меньшей мере столь же часто, как и шагая по дорогам, чтобы миновать шеренгу австрийских лодок, перекрывших По, и к тому времени, как они нашли рано поднявшегося рыбака, который согласился отвезти их на север в Лидо, у Джозефины начался жар, ее била дрожь, и она не могла с уверенностью сказать, где они были и какой сейчас год. Почти все время ей казалось, что они в Риме; что они только что спаслись бегством из квартиры Китса и брели сквозь развалины Римского Форума.
Несколько раз она сгибалась пополам от приступов острой боли, но когда он начал тревожиться, она сказала ему, что такое с ней случается часто, и что спазмы эти через несколько минут всегда проходят. Он беспокоился, что что-нибудь может быть не в порядке ее беременностью ― в самом деле, ее образ жизни в последнее время едва ли соответствовал тому режиму, который он порекомендовал бы будущей матери.
Белоснежные колонны церкви Сан-Джорджо [429]проплывали прямо по левому борту, отделенные сотней ярдов неспешных волн, и гондола начала забирать по широкому устью канала Сан Марко в направлении величественных сводов Церкви Сан Заккариа, расположившейся в сотне ярдов к востоку от Дворца Дожей. Теперь Кроуфорд ясно различал две колонны, стоящие на обращенной к морю стороне ярко освященной Пьяцца.
Спустя несколько минут Сан-Джорджо осталась позади, и впереди по левому борту протянулся широкий усеянный лодками коридор Большого Канала; фасады высоких раскинувшихся впереди дворцов были Византийским торжеством огней, арок и витиевато украшенных балконов.
Кроуфорд любовался этим зрелищем, пока не заметил волнение воды между гондолой и огнями.
― Быстрее, ― приказал он гондольеру, который вздохнул, но все же подналег на весло.
Кроуфорд догадался, что они были на периферии поля внимания Грай ― волнение воды, без сомнений, произвела третья сестра, слепо заворочавшаяся под водой, когда ее восприятия коснулось проплывающее мимо сердце.
Время пришло. Он положил сердце на колени, а затем, с безграничным отвращением, открыл банку. «Если бы только можно было миновать чашу сию», ― в жалкой попытке пошутить подумал он ― затем глубоко вдохнул и поднес пузырек к губам.
Каким-то образом охватившее его отвращение было столь всепоглощающим, что его даже не стошнило от вкуса чеснока, уксуса и ржавчины. Когда содержимого в банке осталось на пару ложек, он украдкой вылил остатки на дощатый настил и наступил на образовавшуюся лужицу; затем он выбросил опустевшую склянку в море, чувствуя, будто поделился ею с другом. Он вспомнил, что перед тем как Австрийцы захватили власть, Доджи ежегодно принимали участие в древнем обряде, который был призван поженить город с морем. «Помоги мне сегодня», ― мысленно попросил он темные волны.