Тим Каррен – Ужасы войны (страница 46)

Лайонс издал боевой клич южан и ринулся прямо в их гущу, размахивая саблей и отбрасывая их, как сухие дрова. Дубина скользнула по его черепу, томагавк вскрыл ребра, но он продолжал сражаться, рубя и уклоняясь, пока его противники не легли в корчах у его ног.

Другие скальпоискатели, набросившиеся на Пирсона, Койлса и Стандарда, были заняты потрошением и уродованием их тел. Они срезали скальпы, вскрывали животы и сдирали лица с черепов. Они носили блестящие шарфы из кишок, а кровь пятнала их саваны и красила их когтистые руки в яркий, сверкающий красный цвет.

Но не было времени рубить их.

Ибо в ярком свете масляных фонарей появился еще один.

Глядя на него, Лайонс на миг съежился от страха. Этот был особенным. Он не думал, что это Молчаливый Ворон, но, возможно, его военный вождь, Медвежья Шкура. И он был прав. Медвежья Шкура едва ли был человеком при жизни, а в смерти стал еще меньшим, чем человек. Словно жуткий тролль, он был сшит из человеческих и звериных шкур, увешан гниющими мехами и свисающими кожами, отвратительный и пугающий, разъедаемый тленом и кишащий паразитами. Его лицо было лоскутным, из человеческой кожи, звериных шкур и рептильной ткани, сшитых в гротескное целое, натянутое на выпирающие кости и гниющие впадины его черепа.

Один глаз был пустой глазницей, кишащей червями, другой - огромным, гнойным желтым глазом без зрачка. И этот глаз уставился на Лайонса. Рот открылся, и серые, заостренные, как шило, зубы лязгнули. Голос, гортанный, забитый могильной землей, заговорил сначала на языке сиу, затем на английском:

- Я буду питаться тобой, белый человек. Я напьюсь твоей крови и мяса, украшу свою хижину твоей кожей и кишками. Я изнасилую твоих дочерей и жен, я надену их скальпы и обвешаю горло кишками твоих детей.

Лайонс стоял твердо, напуганный, да, но больше отвращенный. Некоторые твари должны ползать, как черви, а не ходить, как люди, и эта была одной из них. Медвежья Шкура шагнул вперед. Крохотные заостренные кости ритуально вставлены в его череп и торчали, как иглы дикобраза. На голове он носил головной убор из дюжины человеческих посмертных масок, сшитых кишками. Пряди волос свисали со скальпов и падали на лицо.

Смрад, исходящий от него, сам по себе был ужасен.

- Давай, подойди, сукин сын, - сказал Лайонс, поднимая саблю.

Медвежья Шкура издал леденящий крик и взмахнул оперенной боевой дубиной, другая рука, скрюченная, как коготь, с длинными, желтыми, треснувшими ногтями.

Он прыгнул.

Лайонс бросился навстречу. Он уклонился от удара дубины раз, затем другой, разрубая Медвежью Шкуру в груди и животе. Затем дубина ударила его в лицо, раздробив кость вокруг левого глаза, кровь и ткани хлынули, а глаз вывалился из переплетения нерва. Ослепленный, в агонии, он ударил саблей и рассек лицо Медвежьей Шкуры до кости от челюсти до лба. Рана зашипела, испуская газ, обнажая гнездо зеленых, сегментированных червей, что вились в черепе. Тогда Медвежья Шкура схватил его, прижимая к гниющим, кишащим шкурам, пытаясь выдавить из него жизнь, сжимая все сильнее.

Сознание Лайонса затмилось роем черных пятен, но с последним отчаянным усилием он вскинул саблю и, по воле счастливого случая, вонзил ее меж ног Медвежьей Шкуры,

Медвежья Шкура вскрикнул и отпустил его.

Из раны брызнула черная слизь, растекаясь по полу пещеры и шипя. Медвежья Шкура был ранен, и Лайонс бросился на него, размахивая саблей, целясь одним здоровым глазом, рубя это чудовище, пока не отрубил ему конечности и не рассек лицо пополам, а затем снова рассек пополам. С воплем насилия Медвежья Шкура упал на колени, и именно тогда Лайонс освободил его голову в последнем порыве силы и мании убивать.

Обезглавленная голова Медвежьей Шкуры продолжала вопить и клацать зубами, изо рта текла мерзкая желтая жидкость. Обезглавленное тело пьяно шаталось, разбрасывая червей и жуков-падальщиков. И Лайонс, в голове у которого стоял свистящий белый шум, выполз из камеры в другой туннель, его разум превратился в трясущийся соус.

Выставленный пикет у пещер.

Пинли, Джонсон и Криз - все рядовые.

Они были напуганы больше, чем когда-либо в своей жизни. Поначалу они испытывали ужас, когда их отправляли в страну индейцев, но то, что они увидели, и то, что они теперь знали, исказило все, чем они когда-либо дорожили. Они были дрожащими существами, которые вздрагивали от шепота ветра, от треска палки.

И тут началось пение.

- Вы слышите это? - спросил Джонсон.

Но двое других не осмелились признаться в этом. Он донесся до них из темноты, высокий и дрожащий голос, который был чисто женским и исключительно злым. Как голос безумной женщины на пустынном кладбище, поющей траурную песнь над могилами своих детей... жуткий, пронзительный и наполненный горем.

Он был повсюду, отдавался эхом, окружал их и заставлял чувствовать холод, как никогда раньше. Они слышали хруст шагов по снегу, а голос становился все громче и печальнее. Но не было ничего, ничего... только ветер, снег и тени.

И затем...

- Черт, - выругался Пинли, поднимая карабин.

Женщина вышла из тени, как будто была рождена из нее. Она протянула к ним руки, и она была невероятно красива. На ней было платье до бедер из тонкой белой кожи антилопы. У нее были длинные, загорелые и мускулистые ноги. У нее были высокие скулы, полные губы и темные, как бездонные колодцы, глаза, сверкающие в последних лучах солнца. Длинные черные волосы, невероятно блестящие, свисали до талии. От нее исходил аромат сирени и опят.

Джонсон и Криз направились прямо к ней.

Не было мужчины, который не был бы соблазнен ее красотой и очарован зовом сирены в ее голосе.

- Hет! - предупредил их Пинли. - Держитесь от нее подальше! Держитесь подальше!

Но они уже не слышали его, и когда они приблизились к ее вытянутым рукам, Пинли увидел в ее глазах дикий аппетит. Эти руки с длинными красивыми пальцами были покрыты чешуей и шипами, как когти зверя. Затем она потянулась к ним, и они закричали, когда ее когти вспороли им кишки. Оба мужчины рухнули, кровь сочилась на снег, а из их вспоротых животов поднимался пар. Женщина, которая была вовсе не женщиной, а чем-то оскаленным, похожим на труп и кишащим змеями, держала их внутренности, как марионеток за ниточки, и тащила их по снегу, приближаясь к Пинли.

Он выстрелил три раза.

И при каждой вспышке он видел, как она превращается в извивающееся существо, жаждущее его крови.

С криком, лишающим рассудка, он упал в снег, и когда на него упала ее тень, стало холодно, как в могиле. От нее пахло розами, гниющими в запечатанной могиле.

Затем ее руки коснулись его.

Лежа на животе, МакKомб опустил фонарь пониже.

Господь на небесах... что это было за место?

Он увидел еще больше костей и камней, но знал, что в этой яме его ждет нечто откровенное. Оставив наверху Пять Волков и Змеиного Ястребa, он и Чиверс спустились туда. Они спустились около десяти футов и увидели еще одну пещеру, чуть правее.

Чиверс нес фонарь, и в маленькой нише, похожей на камеру, стоял саркофаг. Вокруг него были сложены кости и черепа, истлевшие меха и шкуры. На стенах были выгравированы странные пиктограммы и письмена. Саркофаг был вырезан из гофрированного пня какого-то гигантского первобытного дерева и прислонен к стене, как футляр для мумии. На нем были искусно вырезаны змеи и дьявольские лики, горящие глаза и извивающиеся тела, мистические формулы.

МакKомб подошел к нему.

Он знал, Боже, да, знал, что саркофаг принадлежал Молчаливому Ворону, архитектору этого злодеяния. Он положил на него руки, и по его пальцам пробежали голубые разряды статического электричества. На ощупь это было не дерево, а шкура, как у человека. Она была влажной, податливой и теплой и пульсировала под его пальцами, как живая ткань.

- Помоги мне, - попросил он.

Чиверс поставил масляную лампу на пол и подошел к нему. Вместе они просунули пальцы под край крышки, потянув и кряхтя. По их лицам струился пот, а изо рта вырывались морозные облачка.

A затем...

Это злобное, бестелесное пение эхом отдавалось в переходах и сотах туннелей, становясь все громче, прокатываясь по подземному миру подобно ужасному грому. В нем был потенциал и зловещая сила.

Чиверс и МакKомб уставились друг на друга широко раскрытыми, немигающими глазами.

Теперь они могли слышать гулкие звуки. Шаги, звуки волочения, крики, визг и выстрелы. Времени больше не было, совсем не осталось. До сих пор им везло, но теперь везение подходило к концу. Пожиратели Черепов просыпались, а солдаты умирали. Тошнотворная волна жара прокатилась по животу МакKомба, когда он увидел, как перед его глазами разыгрывается его собственная ужасная смерть.

Призрачный бизон был уже близко.

Затем они вместе поднатужились и потянули... Крышка сорвалась у них с пальцев и со зловещим стуком упала на пол.

Молчаливый Ворон.

Такой же, как и остальные... даже не человек.

Его гроб, сделанный из древесного ствола, был наполнен влажным зеленым теплом. В воздух поднимались струйки пара с горячим запахом малярийных болот и гниющих листьев. Корни, клубни и побеги росли из гроба, в нем и из его тела.

- Боже милостивый, - сказал Чиверс, высоко подняв фонарь, и осветил ужас, царивший в этом цветущем глиняном ящике, брызжущими языками мутного оранжевого света.