Тим Каррен – Улей (страница 46)

И так и было, поскольку он напрягал мозг... был слишком насыщенным, слишком обильным, слишком разнообразным по замыслу. Состоял из арок и кубов, прямоугольных плит, поставленных на основания, безумного лабиринта конусов и пирамид, восьмиугольников и шестиугольников, сфер и башен, расходящихся спиралей и разветвляющихся мачт. Подобно раздвоенному, спутанному скелету первобытного зверя, морской змеи из передвижного шапито, собранной из десятков несвязанных друг с другом скелетов в единое нескладное целое, безумную костяную скульптуру. Сумасшедшая и ненадежная арматура, которая должна была упасть, но не упала. Он балансировал сам по себе, словно сюрреалистический эксперимент в области абстрактной геометрии и неземной симметрии.

Хейс подумал, что это выглядело невероятно случайным, как нечто созданное природой: полые останки глубоководных организмов, наваленные друг на друга... кораллы и губки, анемоны и морские огурцы, панцири крабов и подъельники одноцветковые[49]. Просто странное и противоречивое собрание мертвых вещей, которые сварились и сгнили в единую массу, срастаясь друг с другом и друг из друга, пока не осталось ни начала, ни настоящего конца. Стоя в стороне и рассматривая его, он представлял себе это как черный и блестящий эндоскелет какого-то массивного инопланетного насекомого, поднимающегося из земли... сумасшедший биомеханический гибрид балок и ребер, позвонков и тазовых дисков, каналов и полых трубок, скрепленных спиральными лестницами связок. Хитиновый и чешуйчатый склеп, выступающие циклопические соты, увенчанные поднимающимися узкими выступами, похожими на дымоходы литейного завода или на дымовые отверстия гидротермальных печей.

Но даже это было неправильно, поскольку каким бы хаотичным и противоречивым ни был город, невозможно было избавиться от тревожного чувства, что здесь есть цель, что структура была в высшей степени механистической и практичной для своих владельцев, симбиотическим союзом стали и плоти, камня и кости. Он имел странный индустриальный вид. Даже камень, из которого он был вырезан, не был ни гладким, ни полированным, а ребристым, узловатым и странно кристаллическим, с пилообразными гребнями, выступающими зубцами и резьбой винтов. Как будто внутри находился какой-то ужасный механизм, пытающийся прорваться сквозь эти изогнутые зубчатые стены.

Назвать это городом было бы упрощением.

Ибо это был не город в том смысле, в котором люди понимали город. Ни один человеческий разум не мог бы вообразить такое, и ни один человеческий мозг не обладал инженерными навыками, чтобы заставить его стоять и не падать. Это не был город как таковой, место домов и жизни, это было суровое и враждебное, утилитарное и машинное, нечто, созданное безнадежно холодными и автоматизированными разумами. Муравейник.

Улей.

Хейс чувствовал, что, просто разглядывая это, просто позволяя своим глазам блуждать по этой непристойной геометрической матрице, он каким-то образом становился меньше человеком. Оно капля за каплей испаряло сладкое и прекрасное молоко человеческого состояния. Это было зло, нечестивое и кощунственное. Слова, порожденные слабым, суеверным умом, но Хейс гордился этим умом. Потому что это делало его человеком. Он был горячим и эмоциональным, а не машиной, подобной тем существам, которые вырастили это ужасное место.

"Как и сказал Гейтс, кажется, что он простирается на многие мили", - отметил Катчен.

Невозможно было узнать, как далеко в глубь гор простирается город. Ибо, как сказал Гейтс, он тянулся настолько далеко, насколько мог видеть глаз и насколько достигал их свет, хотя вдалеке можно было видеть, что некоторые его части были покрыты обвалами и поглощены замерзшими реками ледникового льда.

Палеозойский мегаполис.

Место, которое могло вдохновить дикие сказки о мифических местах, таких как Туле и Гиперборея, Лемурия и Лунные горы. Мистический Коммориум[50] и скрытая Атлантида. Он был прототипом бесчисленных дочеловеческих богохульств, таких как Безымянный Город и жуткий Кадат в Холодных Пустошах за пределами Ленга. Было ясно видно, как он был шрамирован и исцарапан движением ледников, поднят и вдавлен, растерт между массивными ледяными потоками, как кукурузная мука.

"Мы же не собираемся идти в эту кучу костей, не так ли?" - спросил Катчен сухим, надтреснутым голосом. "Я имею в виду... да ладно, Джимми, он не выглядит безопасным. И, Господи, я не боюсь признать, что меня пугает до усрачки, просто глядеть на это".

Это тоже пугало Хейса.

Пугало его такими фундаментальными способами, о которых он даже не подозревал. Это оскорбляло его, как оскорбляло всех людей, дикарей или разумных, и у него было непреодолимое желание вернуться сюда со всем динамитом, который он мог уместить в "Снежного Кота", и обрушить эту чертову гору прямо на вершину города.

- Это достаточно безопасно, - сказал он. - Гейтс и остальные пролезли через него, и мы тоже сможем.

- Бред сивой кобылы. Меня не волнует, что делали эти чертовы Джонни в лабораторных халатах, я туда не пойду. Вот и все. Вот и все, что в этом есть, блять, хорошего. Он стоял там, тяжело дыша, и выглядел так, будто ему хотелось закричать или заплакать.

- Да ладно, Джимми, не делай этого со мной... посмотри на эту чертову штуку, ладно? Мне снятся плохие сны, когда я это вижу. Но зайти туда... это как могила, как большой гниющий гроб с распахнутой крышкой... я... мне очень жаль, Джимми... я просто не могу.

Хейс подошел к нему и похлопал по плечу. - Просто подожди нас здесь. Мы не долго. Следи за генератором.

- Черт, я даже не смогу поменять масло в своей чертовой машине, - сказал Катчен.

Он стоял там, руки на бедрах, наблюдая, как они карабкаются по разрушенным каменным колоннам и через овальный проход, один из сотен, если не тысяч, врезанный в обветренный облик этого города.

"Вы двое действительно оставили бы меня здесь одного, не так ли?" - они услышали его крик. "Боже, разве это не великолепно? Придурки. Оба вы придурки".

Они едва успели войти внутрь, как Катчен, спотыкаясь, вошел следом за ними, называя их всеми именами, которые могли прийти в голову, и некоторыми, которые не имели абсолютно никакого смысла.

Возможно, город действительно выглядел как гроб, но, по крайней мере, внутри него он не останется наедине с мрачными, дочеловеческими воспоминаниями этого места.

41

Внутри город был не менее удивителен.

Не менее безумен.

Там были бесконечные шестиугольные лабиринты коридоров, которые, казалось, не вели ни к чему, кроме других коридоров, которые разветвлялись в обе стороны, вверх и вниз, словно детская конструкция для лазания из полых труб, сваренных под прямым углом друг к другу. Некоторые из них были четырехугольными, а другие - тупыми треугольными. Круговые проходы начинались и заканчивались сплошными стенами или помещениями сферической формы. Комнаты просто переходили в другие комнаты, словно десятки узких кубов, связанных вместе или поставленных друг на друга. Они были либо массивными и сводчатыми, либо тесными, как клетки монахов или пчел. Арочные дверные проемы располагались на середине пятнадцатифутовых стен. Иногда они вели в цилиндрические каналы, которые тянулись на сотни футов, а затем сужались в крошечные кубообразные ниши, а иногда открывались в колоссальные амфитеатры с безумно изогнутыми стенами, от наклонного пола до пятидесятифутового потолка, с яйцевидными ячейками. В некоторых комнатах не было потолков, только огромные шахты, ведущие в зернистую бездонную черноту наверху, а в других не было полов, а были лишь узкие проходы, охватывающие огромные глубины внизу. Не было ничего, что можно было бы назвать лестницами, но время от времени ребристые спирали поднимались на этажи выше или намного ниже.

План здания был по меньшей мере хаотичным.

Этажи не зависели друг от друга. Не было первого этажа, второго этажа, третьего этажа и т. д. Этажи сходились друг в друга, комнаты и помещения, ниспадали сверху или поднимались снизу, запутывались в решетках, словно кристаллы алмаза.

Через пять минут все трое были в поту, тряслись и с трудом переводили дыхание. Сущность этого проклятого города была клаустрофобной, обильной и пересекающейся. Углы были дико расширены, крыши превращались в полы, а полы выгибались в крыши, которые были стенами. Палаты никогда не были идеально квадратными, а были слегка кривыми и смещенными от центра. Коридоры никогда не были прямолинейными, а извилистыми и покатыми, сначала высокими, затем приземистыми, а затем огромными. Было что-то геометрически извращенное в любом мозге, способном разобраться в таких вещах, не загоняя себя в какой-нибудь неровный, узкий угол и не крича в безумии. Передвигаться по нему было все равно, что перемещаться по запутанным, сюрреалистическим стокам разума сумасшедшего в поисках причины, которой не существовало... причина была поглощена аморфными тенями, раздробленными обломками паранойи, как ее представляли себе немецкие экспрессионисты.

Они следовали за электрическими шнурами, прикрепленными к стенам и протянутыми над черной бездной внизу. Несмотря на это, вскоре им пришлось остановиться для отдыха. Это место не было спроектировано для удобства передвижения человеческой расы. И проходить через это было не только психологически утомительно, но и физически изнурительно. Постоянно карабкаясь по этим могильным впадинам, спускаясь по резьбовым туннелям и ползая по мусору и обломкам рухнувших перегородок.