Тим Каррен – Рассказы (страница 202)
Когда я закончил, он просто кивнул.
Прикурив сигарету и вставив ее в серебряный мундштук, он начал:
— Я родом из маленькой крестьянской деревни к востоку от Плейку в Центральном нагорье, она называется Ме Тхо, мистер Маккинни. Деревню уничтожил рейд северовьетнамской армии несколько лет назад. Но это неважно. У меня был младший брат по имени Лин, — тут он сделал паузу, и я услышал, как он скрипит зубами, словно пытаясь сдержать поток эмоций. — Лин получил повреждение мозга еще в утробе. В результате он был калекой. Он мог ходить, но еле-еле. Он никогда не был таким сообразительным, как другие дети, но был чудесным мальчиком. Его способность заботиться, сопереживать и понимать намного превосходила все, что они могли себе представить. Природа отняла у него одни качества и усилила другие. Чуткий, с хорошим чувством юмора, но простодушный. Он находил величайшую радость в том, мимо чего другие мальчишки прошли бы не заметив — в лунном свете, в звездах на небе, в прикосновении ветра к лицу. Я любил его, да, и, возможно, даже боготворил, потому что он, казалось, был связан с чем-то, что было мне неведомо. Простодушный, я сказал? Возможно. Но, может быть, он постиг больше того, на что мы с вами могли бы надеяться в познании и понимании.
— Как-то раз мать отправила нас с поручением. Нужно было сходить в соседнюю деревню за свиньей, которую купил отец. Обычно такая дорога занимает от силы пару часов, но из-за хромоты брата мы шли намного дольше. Впрочем, Лин никогда не позволял своим ограничениям встать у него на пути. Он изо всех сил боролся за то, что для вас и меня, мистер Маккинни, совершенно обыденно. Он был очень храбрым и сильным. Я твердо верю — для него не существовало ничего невозможного, — Чанг снова замолчал, его губы скривились в жесткой усмешке. — В общем. Мы забрали свинью из деревни, и когда возвращались по тропинке через лес, солнце начало садиться. Полная луна уже выползала на небо…
Тени сгущались вокруг них, рассказывал он, и вьетнамские мальчишки тут ничем не отличались от американских, английских или африканских. Он начал травить Лину байку про двух пацанов, которые сгинули в джунглях — их утащила ведьма и зажарила на костре. О том, как их призраки до сих пор шастают по лесу и по ночам выходят на охоту, воняя паленым мясом, пытаясь поймать зазевавшихся мальчишек для старой ведьмы и ее котла. Лину было не по себе от этой истории, но он смеялся, пытаясь свести все к шутке. Однако когда тьма навалилась на них, джунгли наполнились звуками ночных хищников, а здоровенная луна выкатилась над ними, ему стало по-настоящему жутко. Чангу, если честно, тоже, но он уже не мог остановиться. Когда-то другие, старшие пацаны изводили его такими же историями про тигров-людоедов, одичавших людей и голодных призраков. Теперь пришел его черед передавать эту жуть дальше.
Наконец Лин взмолился о том, чтобы брат прекратил. Хватит, говорил он, но Чанг уже не мог заткнуться. Он расписывал брату, как у этих призраков нет глаз, их рожи обожжены до самых костей, а тела — как черные узловатые деревья. Чанг признался мне, что просто гнал, что в голову взбредет. Он слышал похожую историю от других пацанов, но большую часть насочинял сам.
Лину надо было передохнуть — больная нога совсем разнылась. Он начал смеяться, хотя было видно, что ему страшно, и заорал этим старым призракам, мол, давайте, тащите меня, если хотите, все равно нога болит. Чанг рассказывал, как этот крик разнесся по джунглям эхом. Как прокатился сквозь темные, жуткие заросли, словно раскалываясь на тысячу осколков в потаенных местах… а потом вернулся к ним: злобной, нечеловеческой насмешкой. Ни капли не похожей на голос Лина… это был голос чего-то другого, чего-то кошмарного, притаившегося в этих зеленых, непроглядных глубинах.
— Хватит, хватит, умоляю, перестань, — снова взмолился Лин.
Но Чанг вдруг так перепугался, что не мог выдавить ни слова. Может, Лин и думал, что это его старший брат дурачится, искажает голос, но это было не так. Джунгли будто разом наполнились злобной, затаившейся жизнью. Они втянули воздух в свои легкие и дышали, зная, чувствуя присутствие двух мальчишек. Ветки трещали, отовсюду доносилось странное шипение. Пузатая свинья, которую они вели на веревке, обвязанной вокруг шеи, занервничала. Она забила копытом, захрюкала, принюхалась и начала тихонько повизгивать.
— Потому что она знала, — сказал Чанг. — Она знала, что мы там были не одни. Животные чуют такие вещи.
Чанг больше не мог этого выносить.
Он потащил Лина прочь, ухватив за руку, а в другой сжимая веревку от свиньи. Он говорил, что обернулся всего раз, и ему почудилось, будто сами джунгли поднимаются на ноги, заметают их следы, подкрадываются все ближе. Лин орал, что призраки, эти жуткие призраки идут за ними, а Чанг пытался втолковать ему, что это просто байка, дурацкая детская страшилка, которую пацаны друг другу травят из поколения в поколение, но Лин и слышать ничего не хотел. Луна нависала над ними гниющим, светящимся шаром, а джунгли были живыми и текли тенями. Со всех сторон неслись звуки — громкие, суетливые звуки отшвыриваемых гнилых деревьев и трещащего подлеска, и…
Лин заорал.
Чанг тоже.
Они думали, призраки впереди, но тут веревка от свиньи натянулась струной, резко дернулась и чуть не вырвала Чангу плечо. Свинья завизжала, и тьма будто поползла по ней. Потом веревка обвисла, и мальчишки рухнули в траву. В лунном свете, рассказывал Чанг, веревка была черной от крови, и не успели они это осознать или хотя бы подумать о том, что все это значит, как раздался дикий, оглушительный рев, и что-то вылетело из теней и ударило Чанга, сбив его с ног. Он весь был в кровище. В него попала отрубленная, все еще кровоточащая башка свиньи.
Он заорал, и что-то огромное… что-то похожее на человека, но размером с великана, окутанное черными кожистыми лохмотьями, развевающимися на ветру… схватило Лина и одним мощным движением вздернуло в воздух. Чанг увидел, что это было. В мертвенном лунном свете он разглядел жуткую морду, которая и мордой-то не была — безглазая маска из белой студенистой плоти, заросшая зеленой и черной плесенью. Казалось, будто она движется прямо по кости под ней, но это все потому, что она кишела червями.
Тут он замолчал, тяжело дыша, дрожа, глаза намокли от слез. Достал платок и вытер пот с лица.
— Да. Что было дальше, спросите вы? — он с трудом сглотнул, кадык дернулся. — Помню только обрывками… как эта тварь схватила моего брата за голову, срезала ее когтями, острыми как лезвия кос. Хлынула кровь и… все, довольно. Больше не могу об этом говорить. — Он тяжело вздохнул, уставившись в пустоту остекленевшим взглядом. — Меня нашли на следующий день — я блуждал по джунглям. Ничего об этом не помню. Был сильный жар. Впал в кому и очнулся уже во французском миссионерском госпитале. Рассказал свою историю священнику, потом отцу и старейшинам деревни. Помню их лица, помню, что они говорили:
Чанг замолчал, собираясь с мыслями.
Куинн, похоже, был очень близок с этим парнем, раз тот рассказал такое совершенно чужому человеку. И думаю, если бы эта тварь не охотилась за мной, о чем я рассказал Чангу, он бы никогда не стал ворошить всю эту жуть. Ему было тяжело. Это читалось во всем. Я хлебнул свое во Вьетнаме, но я был сопляком и маменькиным сынком по сравнению с этим мужиком, который прожил в этой стране каждый чертов день своей жизни. И именно поэтому я верил ему безоговорочно. Он выворачивал душу наизнанку, чтобы рассказать мне это, и для такого человека, как Чанг, это было чертовски непросто — раскрыться перед другим, особенно перед чужаком-круглоглазым, позволить увидеть свое горе, свои муки, своих демонов.
Он прикурил сигарету и выдохнул дым в мою сторону.
— Мой брат Лин был, наверное, лучшим человеком из всех, кого я знал. Я скорблю по нему каждый день. По тому, кем он был, и кем мог бы стать. И, наверное, по самому себе. Видите ли, с того дня, мистер Маккинни… Мак, верно? Мак, моя жизнь пошла под откос. Все эти годы я жил только местью, хотя знал — это бесполезно. Мне никогда не найти логово охотника за головами, потому что не мне это суждено. Вы понимаете?
Я покачал головой. Признался, что ничего не знаю и понимаю еще меньше.
— Да, может быть, — сказал он, и горькая усмешка тронула его губы. — Только отмеченные могут найти его, как и он может найти их. Я верю, что человеку суждено стать его жертвой, и если уж суждено — охотник за головами найдет тебя хоть на краю земли. Не спрячешься. Не сбежишь, потому что тропа всегда упрется в тупик. Но как он может найти тебя, так и
Я допил остатки пива.
— Ради всего святого, Чанг, почему я? Что, черт возьми, я сделал? Кому перешел дорогу?
Но он только покачал головой.
— Не знаю. И ты никогда не узнаешь.