Тим Каррен – Рассказы (страница 192)
Но то, что находилось снаружи, еще не закончило.
Раздался скребущий звук, словно по стенам провели ногтями, и богомерзкий, отвратный голос позвал
К этому моменту мой разум был бурлящим месивом ужаса. Волнами накатывала боль в животе, ломота пронизывала конечности. Задыхаясь и дрожа, я упал на одну из скамеек, зная, что должен держать себя в руках, потому что Модек выглядел так, словно пребывал в шоке. Он просто стоял на коленях на льду, раскачиваясь взад-вперед и бессвязно бормоча что-то под нос. У него был стеклянный, бессмысленный взгляд оглушенной коровы.
Я подбросил пару полешек в печку, чтобы немного нас согреть, и именно тогда то, что пребывало снаружи начало с маниакальным и яростным исступлением скрестись в дверь. Вскоре вся хижина затряслась. Фонари над головой закачались взад-вперед, а когда Модек обгадился, я отчетливо ощутил горячую вонь дерьма.
И этот голос… вечный, непрекращающийся, агонизирующий и злой, но пронизанный до костей отчаянием:
—
— УХОДИ, ДЖИНА! — крикнул я. — БОЖЕ МИЛОСТИВЫЙ, УХОДИ!
И каким-то образом это сработало. Домишко перестал трястись. Голос замолк. Снаружи — лишь свиста ветра и снег, бьющийся о стены. Извечный скрежет и потрескивание льда, которые слышны в самые холодные ночи.
Я нашел пузырь с лекарством Голландца и порядочно отхлебнул. Обеими руками запихал сигарету в рот и глубоко затянулся, гадая — что же, во имя всего Святого, делать дальше. Модек хранил гробовое молчание, в его глазах был тот же блестящий и контуженный взгляд. Если бы мы пошли пешком, а он не выдержал и сбежал, я, с моим возрастом, никак не смог бы его остановить. Пикап Голландца снаружи, но у меня было неприятное ощущение, что о нем Джина тоже позаботилась. Кем бы она ни была в детстве, таковой больше не являлась. Эта тварь была лишь призраком, тенью, зловещим воспоминанием. Я знал Джину. Она была вредной, и ее не стоило злить, но в глубине души — добрая и хорошая. Именно такой она была.
Но оказавшись на пороге смерти?
Кем же она стала тогда?
Каким стал бы кто угодно из нас запертый в железном гробу, в западне тонущего грузовика? Обозленным? Напуганным? Или даже полным ненависти? Наверняка. Может это и есть суть призраков — приземленные инстинкты и животные побуждения; желание выжить вкупе со всеми ужасными, корчащимися от страха обстоятельствами человеческого бытия: голодом, ненавистью, насилием, жадностью, безумием. Ни жалости, ни милосердия, ни любви — все это уходит вместе с душой, оставляя после себя лишь вечную и неумирающую психическую энергию тех последних мгновений, перерожденную в призрак или тень, в алчущую, ненавидящую силу возмездия.
Ведь говорят же, что энергия не уничтожима, она лишь меняет форму — и, возможно, именно она и делает.
Минут десять, или может пятнадцать я сидел в размышлениях, стараясь не слушать скулящий детский голос Модека, а потом что-то началось. Лед под нами начал скрипеть и сдвигаться, а из отверстий у наших ног повалило нечто вроде горячего пара. В них бурлили вода и шуга. В ближайшей к моему ботинку лунке я увидел лицо, которое смотрело на меня. Искаженное, как стекающий жир, застывший на черепе. Я увидел червоточины глаз, уставившихся на меня, а затем…
Я не могу толком объяснить, как она поместилась в лунку, но она пролезла — нечто резиновое и тягучее, влажное и эктоплазменное, текучее и сочащееся… Джина восстала — белая и морщинистая, покрытая придонной грязью и увешанная гирляндами гниющих водорослей. Вонь, которую призрак принес с собой, была тошнотворной. Она проникла в нос, отчего у меня заслезились глаза. Наполнила рот вкусом разложения, будто я откусил гнилое яблоко, наполненное червивой кашицей и ползающими мухами.
Джина пребывала внизу долгое, очень долгое время.
А теперь явилась в шипящей спирали ледяного тумана: волосы, похожие на скрученные черные корни, растущие из белой кости; кишащее червями лунно-белое месиво лица, испещренное крошечными дырочками от тварей, которые в него вгрызались. На лице — кривая, злая ухмылка, похожая на рану от косы, и бездонные угольно-черные глаза, подобные окнам, смотрящим в самый черный склеп, который можно себе представить. Из нее вытянули все, что хоть отчасти являлось человеческим или хорошим.
Она была живым, разлагающимся, одушевленным голодом.
Призрак распахнул рот: с черных как смоль десен сместились изрытые губы, и испустил крик подобный блевоте. Должно быть, тот самый крик, который Джина Шайнер издала прямо перед тем, как черные воды упокоили ее на дне в пикапе Бонса.
Она начала содрогаться и раскачиваться, мотая головой взад-вперед, жестко, неистово размахивая конечностями как хлыстами. Двигаясь все быстрее и быстрее, как какой-то танцор в свете стробоскопа — непристойная марионетка на дергающихся нитях.
Когда она схватила Модека, выкрикивая имя возлюбленного ему в лицо, я услышал, как тот завопил, словно с него сдирают кожу,
Фонари над головой погасли.
К тому моменту я выскочил за дверь и пополз по снегу прочь, исступленно карабкаясь на груды расколотого льда, которые вздымались из пака, как разбитые баки кораблей-призраков. Когда метель чуть утихла и на лед пролился тусклый, болезненный свет луны я обернулся, Каким-то образом Модеку удалось сбежать. Он пробирался сквозь сугробы стремительными движениями пляжного краба. Завидев пикап Голландца, он бросился к нему, рывком распахнул дверь и забрался внутрь. Ключи были внутри и Модек завел машину. Зажглись фары.
Но он был не один
К лобовому стеклу прильнул призрак, как какая-то человекоподобная муха; тварь, которая извивалась и колыхалась; которая, казалось, вот-вот распадется на части и развеется ветром.
Я увидел, как раскачивается грузовик. Услышал, как затрещал лед, заревела хлынувшая снизу вода, и как пикап соскользнул с глади льда в дымящееся озеро. Мгновение или два капот покачивался как нос корабля, затем с булькающим звуком пошел на дно. Под темными водами постепенно угасал свет фар, мигнувший напоследок, как закрывающиеся глаза. Затем лед с треском и гулом встал на место, и все стихло.
С этого момента моя память становится немного расплывчатой. Наверняка можно сказать лишь то, что я направился к берегу, но заняло это два часа или шесть, сказать не могу. Иногда случившееся возвращается во снах… завывания ветра, летящий снег, прыгающие на льду тени, голоса мертвых, зовущие меня из ночи, снежная буря, и какого-то серый, разбитый коридора ада между ними.
Кажется, Джина преследовала меня.
У меня есть некие безумные, бредовые воспоминания о том, как она звала Бонса, и этот звук до сих пор звучит в ушах, словно она была рядом, когда выкрикивала его имя. Я уверен лишь в том, что два или три раза я слышал звук шагов, идущих за мной, и видел желтые, как осенняя луна глаза, глядящие на меня сквозь снежную бурю.
А может мне померещилось. Не знаю.
Но чем ближе я подходил к берегу — и я чувствовал, как он протягивает мне руку помощи, — тем больше отдалялся голос твари, что была Джиной Шайнер: нечестивая воля к жизни, некое смутное и пугающее воспоминание. Призрак, влачившийся на костях былого существования, переживающий последние мучительные моменты снова и снова. Отдалившись от голоса, который растворился в буре, я наконец то услышал в нем абсолютное отчаяние и одиночество, жалкий и тоскливый плач того, кто затерялся в черном измерении ужаса и постоянно пытается отыскать свой путь из тьмы к свету; тянется к руке Бонса Пайлона, которую никогда, никогда не найдет.
Меня нашли на окружной магистрали под утро. Из-за переохлаждения, истощения и обморожения я провел месяц в больнице. Потерял два пальца на ноге и мизинец на левой руке. За это время, у меня в кишечнике обнаружили несколько опухолей, что не стало неожиданностью. В ту ночь я избежал смерти лишь для того, чтобы обнаружить, что она все еще держит меня мертвой хваткой. Операцию, конечно же, сделали, но болезнь лишь прогрессировала, и мне дали максимум пару месяцев вне больницы.
Я пережил встречу с той тварью на льду. Я потерял лучшего в мире друга и похоронил там большую часть своей души.
Сейчас, когда я лежу на больничной койке, тиканье жука-точильщика в ушах становится все громче,[60] времени остается все меньше, и я переживаю о разном. Я переживаю о несделанном и недосказанном; о разбитых надеждах и растраченных мечтах; о стремлениях, которые не осуществились и о желаниях, которые не исполнились. О тенях и порывах, которые нас переживут, вечно жаждущие и вечно одинокие. Я думаю о добре, которое мы забираем с собой; о голодном зле, которое оставляем после себя, и о том, какую форму оно может принять. Что если часть его все еще на Паучьем озере ожидает наступления темноты?
Охотник за головами
Впервые я услышал о том, что во Вьетнаме за головами охотится нечто — нечто не вполне человеческое — когда стоял в руинах разоренной деревни чуть севернее Ке Та Лау, у демилитаризованной зоны, с бойцами 101-й воздушно-десантной дивизии. В воздухе висел тошнотворный смрад горелой плоти, а над головой, точно погребальный саван, колыхалась жирная пелена дыма. Я стоял, втягивая ноздрями эту вонь, пялясь в непроглядный туман, пока десантники торопливо вытаскивали тела из джунглей и хижин. Тела северовьетнамских солдат и местных жителей, угодивших под перекрестный огонь. К тому времени я пробыл в стране семь месяцев. Не солдатом — военкором, и все никак не мог отучить себя глазеть на мертвецов. Их трупы или наши — глаза просто отказывались отворачиваться. Именно эти картины не давали мне спать по ночам в Сайгоне, бросая в холодный пот, и никакие дозы спиртного, травки или колес не могли их вытравить из памяти.