Тим Каррен – Рассказы (страница 168)
Он смахнул снег с лица и отряхнулся как мокрый пес. Рождество… будь проклят его холод! Джонни заметил заснеженную коробку от холодильника плотно втиснутую между контейнером и рядом зеленых пластиковых баков переполненных мусором.
— Кэтлин, — позвал он. — Кэтлин, пора.
Из коробки раздались поскребывания, словно там дрались крысы и кашель из больных, туберкулезных легких, который сменился спазмами, а затем — хриплым дыханием.
Как огр из пещер, Кэтлин выбралась наружу, Оскалилась на Джонни и плюнула в него. Она с трудом стояла на ногах замотанных в тряпки и втиснутых в скрепленные скотчем пакеты из-под хлеба. Звероподобная женщина походила на горбатого безумного тролля в изношенном оливково-сером пальто, покрытым коркой дерма и прочими безымянными пятнами. Ее лицо было испачкано нечистотами. Они липли к щекам, и как грязь наполняли ямки и глубокие морщины. Взгляд Кэтлин был дикий, её растрепанные волосы походили на металлическую мочалку. Потрескавшиеся губы обнажали обломанные пеньки щелястых, желто-коричневых зубов, между которыми виднелись черные крошки.
Она рычала.
Она шипела.
Зная о её безумии, Джонни держался на расстоянии. Кем бы она ни была раньше, сейчас она — животное. Разъяренная: на губах белая пена слюны, пальцы как чёрные потрескавшиеся когти, сознание поглощено водоворотом маразма, помешательства и галлюцинаций — она приготовилась сражаться за свое логово.
Но для её воспаленного разума голос Джонни был как охлаждающий бальзам, он успокаивал:
— Всё хорошо. Загляни в мешок и обретешь покой.
Кэтлин его слова не убедили. Она была невменяемым животным готовым бороться за свою территорию и за те жалкие, скудные пожитки, которые могла назвать своими. Но, тем не менее, Кэтлин понемногу расслабилась. Она что-то чувствовала в фигуре Джонни, в его намерениях. В спокойных и печальных омутах его глаз. В них милосердие, и хоть и незнакомое Кэтлин, но волнующее её.
— Вот так, Кэтлин, — мягко говорил Джонни. — В мешке. Там, в мешке есть кое-что для тебя.
Что-то бормоча, Кэтлин приблизилась к коляске, показала на неё. В глазах — слёзы, слюни текут по подбородку. Она всё ещё не могла решиться. Затем Кэтлин потянулась к коляске и положила руки на серый материал мешка. Нежно погладила его. В её влажных глазах появилось замешательство. Тёплый и податливый, он не казался тканью… На ощупь он был, как…
Чем бы мешок не был, или был, он раскрылся, подобно сдвинувшимся назад губам, обнажая десны и огромные зубы. Кэтлин завизжала. С невероятной скоростью, быстрее гремучей змеи, пасть бросилась вперед. Кэтлин втянуло внутрь до лопаток прежде, чем она могла подумать о побеге. Челюсти сомкнулись как капкан, и пилообразные зубы пронзили её, перекусив позвонки и разрубив спину. Кэтлин бессильно обмякла, как раздавленная крыса в челюстях мастифа… затем её затянуло в мешок.
Из него раздались хруст и звуки пережевывания. Затем бульканье похожее на звуки активатора стиральной машины. Перед тем, как губы мешка сомкнулись, в воздух брызнула струя крови.
Почувствовал на лице теплые влажные капли Джонни отшатнулся чувствуя, как всегда, тошноту.
Мешок окрасился в насыщенный, пронзительно-красный цвет. Затем, медленно и постепенно, цвет полностью впитался. Мешок снова был лишь мешком.
Тяжело дыша, Джонни вытолкнул тележку из переулка. Теперь мешок выглядел плоским и пустым. Цикл продолжался.
На 27-ой стрит, на спуске к Семент-парку где кололись наркоманы, Джонни врезался в Стэна-из-Джорджии, совещавшегося с парочкой алкашей глаза которых, отражавшие выгребную яму их разумов, напоминали сигаретные ожоги на пергаменте. Они ушли, но Стэн-из-Джорджии, сидевший на корточках на своем коврике, продолжал болтать, словно его друзья всё ещё были здесь. Кажется, он не обращал внимания на то, что его почти замело снегом.
— Стэнни, как дела?
Глядя на Джонни, Стэн-из-Джорджии кивнул, но настоящего узнавания в его остекленевшем взгляде не было. На самом деле, в нём вообще мало чего осталось. Он был неглубок, как дождевая лужа.
— Дала мне это, — сказал он, держа пустую бутылку из-под дешевого шерри. — Леди… леди, она дала мне это. Положила мне в руки, отдала. Сказала… она сказала: возьми на Рождество. Это всё тебе. Прибереги для себя, выпей сам и никому другому не давай. У тебя нет того, что она мне дала.
— Это круто, Стэнни. Смотри не потеряй.
— Ладно, ладно. — Прищурившись, он огляделся, увидев кого-то, кого Джонни не видел. — А ты ничего не получишь. Нет, сэр. Это моё. Леди дала. Это мне леди дала. Она дала это мне. Не тебе.
Стэнни раскачивался взад-вперед, сжимая в руках пустую бутылку. Наверное, так же он будет сжимать её и через неделю. На этом же самом месте, потому что ног у него нет — он отморозил их две зимы назад — лишь культи.
— Ну, пока, Стэнни. — говорит Джонни, толкая свою тележку дальше по переулку, оставляя Стэна-из-Джорджии разговаривать со своими друзьями о леди, которая дала ему бутылку.
В тележке завозился мешок.
— Нет, не его, — сказал ему Джонни. — Не в этот раз.
Мешок задрожал. Он встрепенулся. Сквозь него пронесся мышечный спазм. Он явно протестовал, но Джонни был непоколебим. Если он даст слабину, то мешок выйдет из-под контроля, а если исчезнет слишком много людей, то будут задавать вопросы и эти вопросы могут привести к Джонни, а если они приведут к Джонни, они могут привести и к…
Но он не собирался думать об этом.
Сейчас он был в парке — сражался с дорогой, проталкиваясь сквозь снежные наносы и чувствуя, как кости стынут от холода. Джонни направлялся к летней эстраде. Это было то самое место, куда приходили переночевать ущербные, отчаявшиеся и умирающие. Обычно здесь шлялось множество наркоманов: они кололись, попрошайничали, сравнивали следы от уколов и сплющенные вены. Но буран загнал их в укрытия — канализации и коллекторы, склады кишащие крысами, стерильные метадоновые клиники и приюты для бездомных.
Как Джонни выяснил, здесь остался лишь один наркоман.
Имени у него не было и души, наверное, тоже. Кем он был, и каким он был — уже давно забыто. Всё, что от него осталось — лишь призрак. Он был призраком этого парка, этой эстрады, но, по большей части, он был призраком самого себя.
Когда Джонни вышел под свет, наркоман — скрючившийся в углу и завернувшийся в запачканные собачьей мочой старые газеты — начал стонать.
— Ох, Санта, Санта Клаус. Я умираю. Я просто умираю. Это тааак больно, — скулил он. — Господи помоги, как же это больно.
Наркоша был живым скелетом в грязном спортивном костюме, мокасинах и в куртке. Черно-коричневые волосы побелели от инея, борода походила на темные мазки жжёной пробкой, на лице — ветвящиеся молнии морщин. Ему могло быть и двадцать лет, и пятьдесят.
— Брат мой, ты хочешь, чтобы боль ушла? — спросил Джонни.
— Да… да, пожалуйста.
— Тогда иди ко мне. Есть избавление через меня.
Самой идеи чего-то подобного хватило, чтобы наркоман сдвинулся с места. Его заледеневшие суставы и связки скрипели и щелкали. Он припал к ногам Джонни как голодный кот: наверное, так слабые, убогие, больные и искалеченные льнули к Иисусу в Галилее.
Джонни помог безымянному бедолаге-наркоману подняться на ноги:
— В мешке. То, что тебе нужно — в этом мешке. Давай, брат мой, засунь в него руки. Возложи их на то, что внутри и всё будет кончено. Больше никаких страданий.
Слова. Для наркомана они значили очень мало. Всего лишь способ общаться с другими.
Он оставался при своем.
Ухмыляясь Джонни, он потянулся к мешку.
Что бы там ни находилось, оно схватило его. С молниеносной скоростью и разрушительной убойной силой вцепилось ему в руки, как сова хватившая мышь. Наркоман закричал, бросив на Джонни взгляд полный абсолютного презрения.
Ему практически удалось освободиться, но Джонни знал, что сбежать невозможно. Руки наркомана были ободраны до красного мяса, мышц и сухожилий. Он вопил, кричал — абсолютная боль, абсолютный ужас, а затем мешок втянул его и проглотил. Раздался хруст костей и совершенно кошмарное чавканье и посасывание, словно ребенок ел тающее мороженое.
Затем наркоман исчез, просто исчез.
Следом послышались отвратительные звуки: жевание, лакание, хруст, потом бульканье. Мешок сплющился. Поглотив за вечер двух взрослых, он стал больше, но ненамного. Что мешок делает со съеденным, Джонни знать не хотел.
Десятью минутами позже он вернулся в буран. Снег продолжал падать и Джонни продрог до костей. Он охал и ворчал себе под нос, а затем, дальше по кварталу, увидел Стэна-из-Джорджии, всё еще продолжающего нести бред и поддерживать оживленный разговор с людьми существующими лишь у него в голове. Со звуками мокрой кожи мешок начал биться в конвульсиях. Его возбуждение нарастало.
О милосердии Джонни знал всё, да и кто он такой, чтобы отказывать нуждающимся? Это заставило его вспомнить о той ночи, когда под крышей разрушенной церкви он нашел мешок. О том, как тот просто висел там пустой и безжизненный и Джонни подумал —