Тим Каррен – Рассказы (страница 161)
— Не знаю. Я ж говорил, моя старуха типа была католичкой. Блин, я ж сам был служкой, пока меня не взяли за коллекционные тарелки.
Мик тоже был католиком, но Гасу об этом не рассказывал. Не хотелось снова вспоминать, каким хорошим, ясноглазым и невинным ребенком был он сам, пока за него не взялся отец Томлинсон. Почти все воспоминания Мик из памяти вытравил. Но иногда, закрывая глаза по ночам, он видел перед собой жабье лицо и выпученные глаза отца Томми, чувствовал, как тот берёт его за руку пухлой влажной ладонью. На его губах блестит слюна и он произносит: «Пойдём, Майкл, зайдем во флигель. Я тебе кое-что покажу. Кое-какой секрет».
— Опять хочешь ночью пережить эту срань? — спросил Мик. — Хочешь прятаться как крыса, пока эта тварь тебя ищет? Хочешь?
Гас помотал головой. Дела были плохи, воистину плохи, и его собственная седина — тому свидетельство.
— Так что будем делать?
Мик улыбнулся. Вот и умница. Старина Гас был словно глина в умелых руках. Отчасти именно так Мик и выжил в Брикхэвене. Он не был бугаем, как некоторые, или прирожденным убийцей, которых сторонились в страхе, что вгрызется зубами в кожу или пырнет ножом. Нет, но вот мозгов ему было не занимать. Извращенных, конечно, и двинутых, но все-таки — мозгов. Ум у Мика с детства был острый. Как гвоздь, чтоб его. Благодаря этим мозгам в школе имени Девы Марии у него была твердая пятёрка. И как только отец Томми за него взялся, этот ум переродился в совершеннейшее коварство, не скованное никакими пустяками вроде этики и морали.
Священник это исправил. Освободил Мика.
— Мне нужно знать, что делать, — произнес Гас.
И Мик рассказал.
Ночь, когда случился конец света, ничем не отличалась от остальных ночей в государственной тюрьме Брикхэвен. Заключенные стояли в камерах для обязательной восьмичасовой проверки перед отбоем. Длится она обычно полчаса. Потом камеры запирают на ночь.
Сокамерник Мика, матерый здоровенный вор, которого все называли Вичитой, говорил:
— Так ты с нами или как? Уходим сегодня.
— Мне бы еще ночь пересидеть.
Вичите слова не понравились.
— Дятел, я с тобой в одной камере. Если останешься, ты меня сдашь.
— Ни за что.
— Ага, как же. Вот надавят на тебя, посидишь несколько дней в яме… Сдашь, как милый. И покрепче тебя ломали, — он затих, когда мимо прошел вертухай, поигрывая дубинкой. — Слушай, я хочу, чтобы ты пошел со мной. Сегодня. Меня тут кое-кто взял за задницу, я им наобещал всякого, вот только дать мне нечего.
— Понял.
— Сегодня или никогда. Если затяну, и недели не проживу.
— Дай подумать, — ответил Мик.
— Думай быстрей, мудила.
Мик знал, как всё должно было произойти, Вичита уже рассказал. Всё было спланировано. Вичита, бандит-латинос Локо и байкер Меткий Глаз собрались бежать. У них были кое-какие лекарства, от которых начинаешь блевать кровью. Так они смогут по-быстрому отъехать в лазарет, где кто-то уже заботливо припрятал для них ножи. Беглецы возьмут охранника в заложники, выберутся за стену, а в миле от тюрьмы, в лесу, их будет ждать машина. А потом, на заброшенном аэродроме — вертолет. Баркас до Мексики. У них всё было просчитано. На всё про всё двадцать четыре часа. Когда вертухаи спохватятся, беглецы будут уже в Мексике.
Таков был план, и Мик не хотел в нём участвовать.
А в полночь тюрьма затряслась. Невесть откуда налетел ураганный ветер, уголовников всю ночь сбрасывало с коек. Повсюду бегали охранники, то и дело загорался и гас свет. Урки орали и вопили — словом, царил абсолютный хаос. В камере, где сидели Мик с Вичитой, было окошко — три слоя небьющегося оргстекла, забранные решеткой, с тяжелым металлическим экраном — которое выходило во двор. Только вот двора было не видать — на его месте бесновалась ветряная воронка из обломков и песка. Пыльная буря объяла Брикхэвен. Она грохотала и завывала на все лады, но Мик все равно слышал другое: скрежет, визг, будто кричала прорва летучих мышей.
Крик становился громче.
И громче.
А потом стало жарко. Невыносимо жарко.
Вопли заключенных превратились в вой банши, будто нечто, пришедшее под покровом бури, шло из блока в блок, убивало людей, разрывало их на части и испепеляло останки. Вонь горелого мяса и волос наполнила тюрьму клубами удушающего дыма.
Мику был знаком этот запах.
Очень хорошо знаком. В свой первый срок Мик сидел напротив чёрного наркодилера Рэй-Рэй Конга, тот натянул каких-то русских со сделкой, за что из него сделали кебаб: облили бензином сквозь решётку и швырнули спичку. Когда прибыла охрана, он уже сильно обгорел и через три дня умер в лазарете.
Впрочем, такой запах вряд ли забудешь.
И той ночью в Брикхэвене Мик вновь его почуял… Только вот запах был в тысячу раз хуже. Вонь человеческого мяса, жареного в собственном соку. От этой тошнотворной вони люди падали на колени. И блок за блоком безымянная тварь, которую принесло пыльной бурей, словно чуму — суховеем, сотнями и тысячами пожинала жизни людей как колосья.
А потом она пришла в блок E.
В блок Мика.
К тому времени уже погас свет, а жара стала почти нестерпимой, будто веяло из открытой доменной печи. Коридор заполнила горячая едкая вонь, похожая на горящую серу и аккумуляторную кислоту, вперемешку с клубами пыли, пеплом сгоревших людей и воем ветра. Мешанина обломков заставила Мика и Вичиту упасть на колени.
Когда тварь добиралась до заключенных, те вопили как резаные.
Мик слышал, как тварь скрипит и визжит, а потом она явилась, излучая грязно-жёлтый свет, в котором клубилась пыль и песок. Он почти ничего не видел, но, когда вонь от твари стала сильней и легкие наполнил сухой жар, он заметил, что двое заключенных в той стороне коридора вспыхнули как спички, когда сквозь решетку к ним потянулась огромная зыбкая тень.
Вичита тоже заметил, обернулся на Мика в желтом мерцании, и лицо у него было как у семидесятилетнего старика — морщинистое, бледное, с застывшими глазами, без кровинки. А потом жар, раскаленный черный жар погребальных костров наполнил камеру, и Мик подумал: «Теперь оно пришло за тобой, и ты умрешь такой ужасной смертью, что и подумать нельзя, и ты будешь кричать. Господи, как же ты будешь кричать! Вспыхнут волосы, а кожа слезет и пойдет пузырями. Из мяса вытопится жир, а потом ты вспыхнешь и сгоришь до почерневшей хрупкой мумии… Если не сделаешь что-нибудь».
«Если не сделаешь что-нибудь сей же час».
«СЕЙ. ЧАС».
Конечно, соображать он толком не мог, но инстинкты, отточенные за годы отсидки, оказались достаточно сильными. Только начинаются неприятности, только появляется хоть какая-то угроза — и ты идешь вразнос. Поэтому, когда волосы у Мика на руках съежились и затрещали от жара, он вытащил самодельный нож и вонзил его Вичите в шею — брызнула кровь, тут же превращаясь в пар.
— ВОЗЬМИ ЕГО! — заорал он. — ВОЗЬМИ ЕГО! ПРИМИ МОЕ ПОДНОШЕНИЕ И ПОЩАДИ МЕНЯ БОЖЕ МИЛОСЕРДНЫЙ ПОЩАДИ МЕНЯ…
И тварь послушалась.
Она забрала Вичиту. На самом деле, когда все кончилось, и Мик, мокрый от собственной мочи, обожженный и всхлипывающий, с безумными глазами скрючился под откидной койкой, он увидел, что от старины Вичи не осталось ничего, кроме кучи серого пепла, обгоревших до черноты ребер и оплавленного казенного тапка, из которого торчал остаток лодыжки. Когда Мик набрался смелости выползти из-под койки, останки сокамерника словно угли хрустнули под ногами.
Однако, он был жив.
И, судя по хныканью, не одинок.
За пару часов до заката Мик и Гас крались по 43 улице как пресловутые церковные мыши, пока не добрались до церкви Вознесения у стоянки такси. Жуть была та еще. Припаркованные у бордюра машины, а внутри — ничего, кроме скелетов. И везде валялись кости, обгорелые и тщательно обглоданные крысами. Деревья и телефонные столбы походили на обгоревшие спички. В середине улицы стояло такси. Шины расплавились, краска облезла до металла, из окна со стороны водителя свисал окислившийся скелет. Несомненно, огненный демон — или, как Мик начал называть его про себя, пожиратель огня — яростно пронёсся сквозь здешние места. Однако он точно знал, что кое-кто выжил. Скорей всего, не местные, но всё же. Бродяги. Те, кто переезжал с места на место, пытаясь опередить чудовище.
Интересно, пережили они пекло, случившееся накануне?
Всю прошлую ночь кричали — далеко и близко. Некоторые районы города, судя по запаху, принесенному ветром, до сих пор горели.
— Ну, так что теперь? — спросил Гас.
— Теперь надо найти агнца, — ответил Мик. — Это будет наша жертва.
С Гасом до сих пор было не всё ясно, ну да и ладно. Пока делает, что говорят, остальное не важно. Пригнувшись за обгорелым остовом автобуса, Мик рассказывал, что они сделают, а Гас кивал — как всегда. Уж что из сказанного он усвоил — кто его знает.
— Понял?
Он снова кивнул.
— Конечно. Всё просто.
— Тогда пошел.
В церкви жила группка детей. Мик уже давно к ним присматривался. Никаких взрослых, дети жили одни. Сейчас они играли во дворе церкви. Несмотря на прожаренный остов окружающего мира, они занимались тем, чем обычно занимаются дети: развлекались, играли, кидали друг другу мяч, самые маленькие собирали листья в траве. Стадные животные. Так Мик думал. Словно в документальном фильме о природе, они походили на беззаботных газелей, пасущихся в вельде. Хорошо. Мик смотрел, как Гас крадётся вдоль улицы, словно лев на охоте. Он обошел припаркованные машины, двинулся по тротуару… и замер настороже.