Тим Хэйл – Моя невеста из Сан-Диего (страница 7)

Минуты текли, как дождь за окном. Часы. Ничего. Он вскакивал, ходил по комнате, спотыкаясь о край ковра, возвращался к ноутбуку. Писал снова, будто слова могли пробить бурю:

Максим: Смотрю стримы из Сан-Диего. Ад. Твой район… без света, без связи. Но ты сильная, я знаю. Пожалуйста, держись.

Беспомощность была хуже осеннего дождя, хуже новостей, хуже всего. Максим, человек, привыкший чинить баги, столкнулся с хаосом, который не поддавался отладке. Стихия смеялась над его логикой, над его кодом, над его жалкими попытками что-то контролировать. Он сидел в своей коробке, в тысячах километров от неё, и ничего – ни-че-го – не мог сделать. Это был яд, разъедающий изнутри.

В голове вспыхнула идиотская, романтичная мысль: «Я должен быть там. С ней.» Он сжал кулаки, ногти впились в ладони. Они не встречались, их роман был соткан из сообщений в Facebook, но он представлял, как стоит рядом с ней в тёмном доме, как она прижимается к нему, как он закрывает её от воя ветра, таскает мешки с песком, держит её руку, когда мир рушится. Глупо. Абсурдно. Но так физически реально, что он почти чувствовал её тепло.

И тут же – горькая насмешка над собой. Защитить? Он? Чей опыт выживания – пикник под Серпуховом, где он отбивался от комаров и с трудом ставил палатку? Он бы путался под ногами, паниковал, спрашивал, как включить генератор. Рейчел – Океанская Девочка, привыкшая к штормам, – ей пришлось бы его спасать. Учить. Успокаивать. Он был бы не героем, а обузой. Эта мысль жгла сильнее, чем страх. Он не просто бесполезен – он был бы балластом.

Андрей позвонил утром, голос хриплый, но с теплом, пробивающимся сквозь фирменный цинизм:

– Макс, чёрт тебя дери, ты там жив или все бутылки вискаря опустошил? – начал он, кашлянув, будто откашлял ночной перегар. – Новости видел? У твоей американки там полный армагеддон. Она на связи?

– Нет, – Максим ответил глухо, слова застревали в горле. – Связи нет. Смотрю CNN. Всё рушится.

– Блин, брат, – Андрей замолчал, в трубке послышался щелчок зажигалки и затяжка сигаретой. – Слушай, я понимаю, это… полный ахтунг. Ты сидишь в своей хате, а там у неё… ну, сам видел, яхты по улицам плавают. Но, прикинь, ты говорил, она не слабая. Дом крепкий, подготовилась. Шансы есть, Максимка. Не гробь себя раньше времени.

– Дрюня, я не могу, – Максим сжал телефон так, что тот хрустнул. – Я сижу тут, как дурак, пялюсь в экран, а там… она в этом аду. И я ничего не могу. Вообще ничего.

– Эй, не гони, – голос Андрея стал мягче, но с привычной наглостью. – Ты не дурак, ты влюблённый романтик, это разные категории. Слушай, я понимаю, ты сейчас как на раскалённой сковородке. Но ты не можешь телепортироваться в этот их Сан-Диего. Ты делаешь, что можешь – пишешь, следишь, держишь за неё кулаки. Это не ерунда, брат, это до хрена значит. Она же тебе не просто лайки ставит, да? Расскажи, что там у вас, а то я только твои сопли вижу.

– Она… чёрт, Дрюня, – Максим выдохнул, глядя на пачку Marlboro, будто она могла дать ответ, и поджёг очередную сигарету. – Она мне про Мураками рассказывает, про свои фейлы, про пляж, про чаек, смеётся над моими тупыми шутками. Я ей про дождь в Москве, про наши фейлы в универе, а она… слушает. И ей не всё равно. Я чувствую себя… живым, когда с ней болтаю.

– Во, вот это я понимаю! – Андрей хохотнул, но тепло, без подколки. – Смотри, Макс, она там, в своём калифорнийском аду, а ты тут, в спальнике Москвы. Но вы как будто на одной волне. Это не просто чат, это… ну, не знаю, как назвать, но это круто. Она выкарабкается, потому что такие, как она, не тонут. А ты держись. Не сиди один, как лузер, с этим своим Red Label. Заходи в офис, пивка глотнём, я тебе про свои любовные фейлы расскажу – там такой треш, что твой ураган отдыхает. Или зальёмся вискарём, чтобы не одному, знаешь, я тоже скучаю! – с добрым смешком сказал Андрей.

– Спасибо, Дрюня, – Максим слабо улыбнулся, чувствуя, как тепло Андрея чуть разгоняет холод в груди. – Я… подумаю. Просто не могу от экрана оторваться. Вдруг она напишет.

– Понимаю, – Андрей кашлянул, голос стал серьёзнее. – Слушай, я не мастер лирики, но ты реально крутой чувак. Если эта твоя Рейчел тебе так важна, не отпускай. Пиши, жди, пялься в свой чёртов экран. А если станет совсем хреново, звони, я притащу пиво или что покрепче. Мы с тобой этот шторм пересидим, понял? Ты не один, Макс. И не смей себя винить за то, что не там. Ты делаешь, что можешь, и это до хрена.

– Ладно, – Максим кивнул, хотя Андрей не видел. – Спасибо, Дрюня. Правда.

– Да иди ты, – Андрей хмыкнул. – Держись, романтик. И не кури весь свой Marlboro, оставь пару сигарет для меня. А то приду, а у тебя пустая пачка и депрессия.

Он положил трубку. Даже поддержка Андрея, тёплая, как осенний плед, не могла пробить ледяной купол тревоги. Максим подошёл к окну, запотевшему от дождя. Москва жила своей равнодушной, мокрой жизнью: машины шуршали по лужам, голуби жались под козырьками, где-то орали пьяные подростки. Листья кружились в цветном танце, но Максим их не видел. Он стоял, прижав лоб к холодному стеклу, чувствуя, как океан страха топит его изнутри.

Злость – на себя, на бурю, на чёртову географию – прорвалась, как молния. Он схватил мышь, яростно набрал сообщение, выплёскивая всё:

Максим: Рейчел, я не сплю. Не думаю. Только смотрю на этот ад на экране. И чувствую себя бесполезным. Как… даже придумать не могу. Я должен быть там. Глупо, знаю. Я бы не помог. Тебе пришлось бы спасать меня. Учить. Тащить мой страх. И это… больнее всего. Что я не могу быть твоей опорой. Только слова отсюда. Пустые слова. Но это всё, что у меня есть. Я отправляю их. Снова. Вернись. Пожалуйста. Просто вернись.

Он ударил по «Enter» так, что клавиатура хрустнула. Сообщение улетело в никуда, в чёрную дыру разорванной связи. Статус: «Отправлено. Не доставлено.»

Максим откинулся на диван, закрыв глаза. Стыд, страх, ярость, никотин, виски смешались в токсичный коктейль, жгущий грудь. Он больше не мог смотреть новости. Он просто сидел в полумраке квартиры, среди окурков Marlboro и запаха виски, слушая, как за окном стучит дождь, а за океаном воют сирены и пилят деревья. И ждал. Ждал одного знака. Галочки «доставлено». Одной строчки от неё. Потому что эти пустые слова, брошенные в бездну, были его единственным оружием против стихии. Его единственной нитью к ней – его Океанской Девочке, затерянной в хаосе.

Глава 7. О, дивный, новый мир

Рассвет в Сан-Диего пришёл, как похмелье после конца света – серый, с мелким, назойливым дождём, будто небо решило добить город слезами. Ветер выдохся до жалобного стона, но воздух был пропитан водорослями, дизелем и сырой разрухой. Дом Рейчел молчал, только кап-кап в ванной, как метроном, отсчитывал время, да гудел генератор, словно старый рокер, пытающийся выдать последний аккорд.

Рейчел оттащила мешок с песком от двери подвала – он был тяжёлым, пропитанным грязью, как её собственные мысли. Вода ушла, оставив липкую жижу, куски водорослей и запах болота. Она открыла ставню, и в комнату ворвался холодный воздух, несущий вонь горелого пластика и мокрого бетона. Фиби, стоя у окна, ахнула, её фарфоровая кожа побледнела до призрачной белизны, зелёные глаза расширились, как у героини триллера:

– Боже, Рэйч… это что, апокалипсис?

Улица была полем боя, разодранным в клочья. Пальмы лежали, как поваленные гиганты, их стволы расколоты, листья разметаны, будто кто-то растерзал тропический рай. Машины валялись перевёрнутыми, словно ребёнок-великан разбросал их, как свои игрушки. Некоторые были раздавлены упавшими столбами, другие утонули по капот в мутных реках, которые раньше были дорогами. Провода искрили, свисая с покосившихся опор, как мёртвые змеи, а трансформатор на углу всё ещё дымился, выбрасывая едкий запах горелой проводки. Мусор – черепица, пластиковые стулья, детские игрушки, чей-то рваный зонт – кружился в грязевых водоворотах. Затопленные подвалы соседних домов пускали пузыри, как тонущие корабли. Где-то вдалеке выли сирены, гудели бензопилы, рвали тишину крики соседей, подсчитывающих урон: разбитые окна, сорванные крыши, затопленные гаражи. Детский велосипед, застрявший в канаве, крутил колесом, как символ потерянной невинности. Дивный новый мир – мир, где порядок утонул в хаосе, а надежда казалась такой же хрупкой, как треснувшее стекло в окне напротив.

– Сети нет, – Рейчел глянула на телефон. 20% заряда, экран тусклый, как её настроение. – Но 2G поймали. Два дня без интернета, но связь ожила. Береги заряд, Фибс.

– Как мы вообще выжили? – Фиби, с тёмными кругами под глазами, выглядела как модель, которую забыли на съёмке постапокалиптического Vogue, но всё ещё держала марку: небрежная грация, каштановые растрёпанные волосы спадали на плечи. – Повезло. Дом крепкий. И мы не расслаблялись, – Рейчел включила камеру телефона, пальцы дрожали. – Надо снять. Для страховки. И… для памяти.

Она снимала, как оператор на руинах: джип, уткнувшийся в газон, пальма, раздавившая соседский забор, перекрёсток, превратившийся в мутное озеро с плавающими обломками досок. У соседнего дома – сорванная крыша, оголившая балки, как кости скелета. Разбитый мотоцикл лежал в канаве, его хром тускло блестел в сером свете. Это не было кино – это была жизнь, разодранная в клочья. Руки тряслись, но она продолжала, будто каждый кадр мог стать доказательством, что они пережили этот ад.