Тим Брейди – Невинные убийцы. Как три обычные девушки стали кошмаром для нацистов и героями Второй мировой (страница 8)

Тринтье изготовила штампы и запаслась чернилами; девочки распространили отпечатанные листовки среди рабочих Харлема. В этом им помогали друзья, Ян Хейсденс и Вим Гронендаль. Забастовка в Харлеме не достигла размаха амстердамской, но все-таки на улицы вышло немало людей. Тринтье взяла с собой Робби, а Фредди пошла с женщинами из соседнего квартала; они присоединились к забастовщикам с местной рубашечной фабрики. Кис Брокман с женой пытались сагитировать на забастовку рабочих сталелитейного завода Хуговенс, но особого успеха не добились.

Тем временем Трюс, которой было интересно, что происходит в Амстердаме, в день забастовки поехала туда на велосипеде вместе с другими жителями Харлема, чтобы побывать в эпицентре событий. Повсюду толпились люди: они несли транспаранты, выкрикивали девизы, оживленно что-то обсуждали. Она помогла одному мужчине рассовать листовки по почтовым ящикам на каналах и улицах. Постепенно Трюс стала волноваться, что немцы не показываются и не пытаются положить конец беспорядкам. Она заподозрила, что стоит ожидать появления СС. Однако это ее не испугало: она ведь всего лишь девочка, хоть и распространяет листовки.

Очень скоро немецкие мотоциклы с маленькими аккуратными колясками с ревом ворвались в город и разогнали толпу.

Трюс, усталая, поехала на велосипеде домой, где ее встретили мать и Фредди, сходившие с ума от тревоги: она не сообщила им, что отправляется в Амстердам [55].

Девочки продолжали распространять антинацистские памфлеты и левые газеты De Vonk («Искра») и De Waarheid («Правда»). Накануне Дня королевы в конце апреля Фредди и Трюс на велосипедах объехали город, расклеивая самодельные листовки поверх немецких плакатов, призывавших голландских рабочих помогать Германии. На листовках было написано: «Не езди в Германию! Один голландский рабочий в Германии = один немецкий солдат на фронте!» [56]

Тринтье с девочками по-прежнему прятали у себя семьи без документов, onerduikers, подпольно находившихся в Нидерландах, включая немецких евреев. Они переехали из квартиры в дом, и у них появилась пара чердачных комнаток, где могли разместиться гости. Трюс спала на кушетке, а Фредди – на двух сдвинутых стульях в гостиной рядом с сестрой. Тринтье и Робби ночевали на кровати в передней комнате дома. Поскольку Оверстегены все еще существовали на государственное пособие, еврейский благотворительный комитет выделял им небольшие суммы на содержание семей, которые останавливались у них [57].

Летом 1941 года к ним прибыла семья Кауфманов, задержавшаяся достаточно долго для того, чтобы девочки подружились с ними и узнали некоторые их традиции. Отца звали Йеррит, а мать – Ханна, и они растили двух сыновей. Еще одна дама, госпожа Франк, тоже жила тогда у них. Тринтье научила Трюс и Фредди говорить пожелание «Хорошего шаббата!», что очень нравилось Кафуманам. В социалистическом молодежном лагере Трюс и Фредди выучили песенку, которую Трюс называла «еврейской слезовыжималкой». Когда они пели ее гостям с максимально драматической подачей от их ошибок в произношении те начинали хохотать. Трюс с Фредди ничего не имели против. Главное, что у всех поднималось настроение.

Кауфманы ели кошерную пищу, поэтому продукты для них привозила та же еврейская организация, что и покрывала их расходы. В пятницу вечером Трюс и Фредди зажигали для семьи свечи и слушали, как Йеррит нараспев читает наверху молитвы для своей семьи. По крайней мере однажды Кауфманы поделились с Оверстегенами халой [58] – в благодарность за их труды [59].

Однако принимать в доме onerduikers становилось все опаснее. Как-то вечером, во время пребывания Кауфманов, в двери постучали. Тринтье немедленно пришла в боевую готовность и окинула взглядом комнату, проверяя, не выдает ли что-то присутствия семьи наверху. Конечно, Трюс, Фредди и Робби сделали то же самое; они не увидели ничего, что могло указать на Кауфманов.

В дверь снова постучали – с еще большей настойчивостью. Тринтье не спеша поднялась со стула, выглянула в окно и только потом пошла открывать.

Высокий человек, знакомый Тринтье по социалистическим собраниям, стоял в дверях с юношей пониже. Тринтье впустила их в дом; Трюс и Фредди, настороженные и взволнованные, тесно прижались друг к другу в гостиной.

Первый мужчина – высокий – рассказал Оверстегенам историю второго. «Гансы» преследовали его. Ему требовалось убежище. Знает ли Тринтье кого-нибудь, кто сможет его приютить?

После короткой дискуссии было решено, что его следует сопроводить к торговцу, жившему над своей мастерской по починке радио и граммофонов. В подобных случаях лучше было отправить с ним девушку, а не мужчину, чтобы не вызывать подозрений. Был поздний вечер, и появление на улице пары выглядело более естественным. Трюс поручили отвести юношу туда. Им велели держаться за руки, словно они влюбленные, и быть осторожными. По мнению Трюс, о последнем не стоило и упоминать.

Шагнув с порога в ночную темноту, они едва не столкнулись, а потом некоторое время приспосабливались, чтобы идти в ногу. Ночь была тихая, и каждый звук эхом разносился по улицам. Трюс было неловко вдвойне: от серьезности поручения и от того, что ей приходится держаться за руки с незнакомцем примерно ее возраста.

Внезапно она почувствовала, что за ними кто-то идет. Украдкой оглянувшись, Трюс увидела мужчину, державшегося в нескольких метрах от них. «Беги!» – шепнула она своему спутнику, выдергивая у него руку. Вдвоем они бросились бежать по улицам и переулкам Харлема. Через задние калитки, по извилистым улочкам, по тротуарам и мостикам через каналы. Казалось, они пробежали несколько миль, пока Трюс не сочла, что теперь можно ненадолго остановиться и перевести дыхание. Она вся вспотела, и незнакомый юноша тоже. Трюс вспомнила, что его представили семье как Арье. Они переглянулись, объединенные пережитым испугом. Арье взял ее руку, поднес к своим губам и с благодарностью поцеловал [60].

Из-за опасности момента, страха в глазах Арье и этого поцелуя у Трюс внутри бушевал вихрь противоречивых эмоций.

– Это Арье, – сказала она торговцу, когда несколько минут спустя они вошли в его магазин. Она вытолкнула своего спутника вперед. Ей не хотелось смотреть Арье в глаза.

– Он может остаться у вас? Высокий человек, – она подразумевала мужчину, который привел Арье к ним домой, – обо всем позаботится.

Трюс имела в виду, что высокий человек скажет торговцу, когда Арье надо будет забрать и отвести на новую квартиру.

– Ты дочка Тринтье? – спросил торговец.

Ему надо было это знать, чтобы убедиться в безопасности такого обмена, но от его вопроса Трюс занервничала.

– Да, но вы не должны об этом говорить, – ответила она.

– Конечно, конечно, – сказал лавочник, улыбаясь; он явно чувствовал себя гораздо свободней, чем Трюс. Она бросила последний взгляд на Арье, все еще чувствуя его поцелуй на своей руке и понимая, хоть и не до конца, его значение. Она попрощалась. Пожелала Арье удачи. Ее лицо все еще было красным, когда она вернулась тем вечером домой [61].

– Все в порядке? – спросила мать.

– Все прошло хорошо, – ответила Трюс.

В ту ночь она снова спала на кушетке. Фредди лежала рядом с ней на сдвинутых стульях; Кауфманы ночевали наверху, на чердаке.

Вскоре после этого Кауфманам пришло время уезжать. Еврейское благотворительное общество постановило, что из-за социалистической деятельности Тринтье прятать беженцев в ее доме небезопасно.

Позднее они узнали, что Кауфманов все-таки схватили и отправили в лагеря. Холокост они не пережили [62].

Как большинство сестер, Трюс и Фредди не всегда ладили между собой. Трюс, старшая из них двоих, была напористой и любила командовать, кроме того, она считала, что обязана руководить Фредди. Фредди же была склонна демонстрировать собственную независимость. Фредди выросла в красивую девушку с кудрявыми волосами, ямочкой на подбородке и лукавой улыбкой. Она ходила с легкостью танцовщицы и, словно стрела, проносилась по Харлему на своем велосипеде.

Трюс была похожа на мальчишку, когда садилась на велосипед в мужской кепке. И манеры у нее тоже были мужские: она сидела, расставив в стороны колени и занимая больше положенного пространства на диване, пока Фредди скромно скрещивала ноги. Однако Фредди могла быть настоящей занозой, спорщицей и забиякой. Ей хотелось верховодить в их паре и самой принимать решения, даже если о них потом придется пожалеть. Трюс возмущали такие претензии младшей сестры.

Тем не менее они отлично работали вместе. Для распространения листовок и газет девочки объединялись в команду. Одна стояла на карауле, пока вторая рассовывала листовки в сумки пассажиров автобуса или пешеходов на улице. Газета Trouw, публиковавшаяся партией, использовала броские девизы, которые придумывала и отпечатывала Тринтье, а девочки расклеивали в виде листовок на стенах. Они клеили их поверх немецких плакатов. Одна загораживала прохожим обзор, а вторая прилепляла листовку.

После вторжения немцев в СССР девочки получили большой транспарант, который следовало наклеить поверх немецких объявлений на стене возле железнодорожного вокзала в Хемстеде. То была дань уважения храброму русскому народу, и транспарант получился длинным, но девочки справились. Этим своим достижением они особенно гордились. Дерзкий транспарант обсуждали по всему Харлему, и сестры были довольны совместно проделанной работой [63].