Тилли Коул – Милая душа (страница 45)

Леви развязал на мне халат и скользнул руками по моему обнаженному животу, отодвигая материал в сторону. Я ахнула, когда он опустил голову, запечатлевая поцелуй на моей коже, следуя по пути своих рук.

Моя спина выгнулась, когда мои груди освободились. Палец Леви прошелся по моим соскам, мои глаза затрепетали и закрылись. Мягкие губы мгновенно оказались на моих, и я растаяла в его поцелуе.

Я стянула свитер Леви, а он стянул боксеры и джинсы. Мы целовались, и целовались самым прекрасным образом. Когда он скользнул в меня, наши взгляды встретились, и мы не отводили глаз. Это было сладко, это было медленно, и это передавало все, что он чувствовал. Это дало мне все, в чем я нуждалась прямо сейчас. Это было с любовью, и это показало мне, насколько сильно он заботился. Он заботился обо мне больше, чем кто-либо другой когда-либо.

Теперь я это знал.

Я застонала, чувствуя, как между нами нарастает наслаждение, и когда я оторвалась от него, шепча его имя, я увидела, как губы Леви приоткрылись, когда он тоже отдался мне.

Он бросился мне на шею, наши тела прижались друг к другу, скользкие и влажные от занятий любовью. Я крепко держалась за этого парня, прижимая его к себе, обхватив руками его спину. - С тобой легко забыть все плохое, - прошептала я ему в шею, чувствуя, как он напрягается в моих объятиях.

Леви пятился назад, пока его лицо не оказалось над моим. Он посмотрел на меня сверху вниз, нежно поцеловал, затем сказал: “С тобой легко видеть только хорошее”.

-Леви, - прошептала я, и он подвинулся, чтобы лечь рядом со мной. Когда я лежала рядом с ним, в тепле его объятий, я знала, что мне нужно быть смелее. Мне нужно было дать ему больше, как он дал мне. Мне нужно было быть девушкой, которую он заслуживал, гордо опираться на его руку, а не той, которую ему приходилось запирать, пряча ее голос от всего мира.

  Я провел рукой вверх и вниз по рукам Леви и спросил: “Леви?”

-Ммм? - сонно пробормотал он.

-Тот футбольный ужин?

“Да?” - ответил он более бодрым голосом.

-Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой?

Я затаила дыхание, ожидая его ответа. Леви приподнялся на локте и всмотрелся в мое лицо. Его брови были опущены. “Ты хочешь пойти?”

Я сглотнула. “ Если ты хочешь, чтобы я была рядом.… если ты хочешь, чтобы я была рядом с тобой, я буду там.

Он втянул в себя воздух, затем я сбилась с дыхания, когда широкая улыбка озарила его лицо. “Да”, - кивнул он, наклоняясь, чтобы запечатлеть три поцелуя на моей щеке. “Я хочу, чтобы ты была там”, - сказал он, и я услышала счастье в его голосе. “Я действительно хочу, чтобы ты была там”.

Я покраснела, опустив глаза. - Тогда я приду.

Леви уткнулся лицом мне в шею и притянул меня к себе. Я закрыл глаза и почувствовал, как часть груза, который всегда сковывал меня, поднялась.

Я рассказала ему половину своей истории, но не все. В памяти всплыло лицо Клары, и я поняла, что буду находиться в центре внимания столько, сколько смогу.

Возможно, подумал я, просто, может быть, помогая ей, я мог, наконец, найти в себе силы—найти мне силы, чтобы сказать все это.

Полностью.

Без лицензии.

Без того, чтобы это убивало меня изнутри.

Можетбыть.

* * * * *

Прошло полторы недели. Те дни, которые я не проводила с Леви, я приходила в центр и сидела с Кларой. С каждым разом я теряла все больше и больше надежды. Если и существовало живое воплощение уничтоженной души, то это была Клара. Она сидела у окна, глядя на реку, а я сидел рядом с ней. Она вела светскую беседу, иногда улыбалась, но я был убежден, что все это было наигранно.

Казалось, ничто из того, что я говорил или делал, не выводило ее из депрессии. Меня начало разрушать то, что я не мог дать ей надежду. Лекси и Селеша сказали мне не унывать, не сдаваться, а продолжать пытаться. Я был в растерянности; казалось, что ее внутренний свет угасает с каждым днем.

Когда я вошла в солярий, хлынул сильный дождь, тяжелые капли рикошетом отскакивали от стеклянной крыши. Я прижала свой старый блокнот к груди и заняла свое обычное место рядом с Кларой.

“Привет, Элси”, - показала она, не глядя в мою сторону. Ее глаза снова были устремлены на реку, наблюдая, как она несется мимо, с сильным течением, вздувшимся от проливного дождя.

Я положил свой блокнот на стол рядом с нами и встал в поле ее зрения. “Как у тебя дела сегодня?” Я показала.

Клара подняла руки и показала: “Хорошо”.

Я вздохнул. Это был один и тот же ответ, который она давала каждый день. Это был ответ, который она давала на большинство запросов: ‘хорошо’. Это было так же неприятно, как "мило" или "прекрасно".

Мои нервы напряглись, когда я уставилась на блокнот, лежащий на столе. Я не говорила с Кларой о своем пребывании в приюте; я вообще ни с кем не разговаривала. Я ни с кем не разговаривал, не рассказывал о своем личном ужасе и позоре. Хотя я определенно открыла свое сердце и излила душу чему— этому блокноту.

После нескольких дней, когда я не мог ни объяснить, ни помочь, ни сказать ей, что все будет хорошо — потому что я не был уверен, что это будет, я не был уверен, что это когда—нибудь будет, - я знал, что должен попробовать что-то другое. У меня не было слов, чтобы она услышала, мой язык жестов был слишком устарелым, чтобы выразить то, что я хотел, чтобы она знала — что я понял. Все. Я все это понял.

Слова, идущие из моего сердца, были моим лучшим шансом помочь ей, спасти ее от сгущающейся тьмы.

Я посмотрел на Клару, голова которой откинулась на спинку стула, и помахал рукой, привлекая ее внимание. Ее печальные, безжизненные глаза обратились ко мне. Я поднял руки. “Я знаю, вы, наверное, слышали это миллион раз, но я хочу сказать вам, что я действительно понимаю”. Клара никак не отреагировала, но продолжала наблюдать за мной. Это был прогресс.

Я постучала пальцем по блокноту и подписала: “Мне было четырнадцать, когда меня взяли под опеку. И мне было шестнадцать, когда начались издевательства. Клара продвинулась вперед на дюйм. Этот единственный дюйм дал мне надежду двигаться дальше.  “Как и ты, я не говорил, но я писал. Я описывал все свои чувства в прозе, в стихах”. Я сделал паузу. “Мне пришлось, иначе я не смог бы справляться так долго.”

Клара нахмурилась. Я снова указала на блокнот. “Прочти это”, - подписала я. “Это стихи из моих самых мрачных времен. Как я себя чувствовал, когда был один, когда мне не к кому было обратиться и некуда было идти. Когда я почувствовал, что не могу продолжать.”

Взгляд Клары опустился на блокнот, затем вернулся ко мне, когда я поднялся со своего места. “Я собираюсь прогуляться, а потом вернусь. Пожалуйста, прочтите это, если хотите. Тогда, возможно, мы сможем поговорить, если ты захочешь.

Я ушел, чувствуя, что оставляю большую часть своей души позади. Но я продолжал переставлять одну ногу за другой, моля Бога, чтобы что-нибудь в этой книге помогло ей. Что-то в том аду, через который я прошел, показало бы ей, что она не одинока.

Я шел и шел; я не мог остановиться. Я шел по переполненным залам, махая подросткам, которые искали помощи и исцеляли свои сердца. Я вышел в крытую беседку во дворе и сел. Я сидел так долго, как только мог. Я смотрела на несущуюся мимо реку, обхватив себя руками за талию, пока ветер развевал мои волосы.  Я задавалась вопросом, что же так завораживало Клару. Я задавался вопросом, очаровало бы ли это и меня, если бы у меня никогда не было дара звука. Стал бы я часами гадать, как это звучит? Я бы тоже потерялся в его ритме?

Моя нога начала подкашиваться, и я больше не мог здесь сидеть. Поднявшись на ноги, полагая, что прошло добрых девяносто минут, я направилась обратно в солярий и увидела каштановые волосы Клары, откинутые на спинку кресла.

Я приближался медленно и осторожно, больше из страха, что она прочитала мои стихи, чем из-за того, как она к этому отнесется. Затем я услышал тихое сопение. Я повернулся к Кларе, сидящей на своем стуле, и мое сердце разорвалось надвое, когда я увидел, что ее щеки были мокрыми, а глаза красными.

Она прижимала к груди мою книгу, открытую на одной странице.

“Клара?” Я расписался. “Ты в порядке?”

Она посмотрела на мои руки, а затем кивнула головой. Я сел перед ней, и она опустила блокнот, положив его себе на колени.

“Этот”, - подписала она, затем прижала руку к сердцу. “Это я”, - добавила она, и слеза скатилась из ее опухших глаз. “Это стихотворение - я.”

Я опустила взгляд на стихотворение и замерла. Это было то, которое я читала чаще всего. То, которое разрывало меня на части. Тот, который я написала после худших насмешек Аннабель. Тот, который я написала незадолго до того, как стала жертвой их жестокости.

“Разорванное сердце”, - одними губами произнесла я, увидев нацарапанное название стихотворения. Клара кивнула, и я наблюдал, как она начала читать с первой строчки:

“Копья изо ртов, они стреляют по желанию,

Злобные и острые, они наполнены ядом.

Яд действует быстро, разрушая вену,

Плоть плавится, изнывая от боли.

Всепоглощающий жар, как реки, которые он течет,

Глаза плотно посажены, это место болит больше всего.

Как чернила, они черные, загрязняющие свет,

Слова проявляются, перед ними видна одна цель.

Кожа отслаивается, не оставляя ничего, кроме костей,

Это вырывает жизнь, оставляя страх сам по себе.

Это проносится сквозь разум, забирая счастье и душу,