Тиффани Робертс – Копатель (страница 4)

Он пришел к этому — пара, выводок — своим собственным путем, и это так ему подходило, что Уркот не мог не возжелать того же и для себя.

Рекош вытянул переднюю ногу, задев суставом сумку на поясе Уркота.

— Еще камни? Интересно, для чего — или для кого — они предназначены?

Уркот с ворчанием удалился.

— Светящиеся камни для Обещания Певицы.

— Для Келли ничего нет?

Есть один для Келли.

Самый уникальный в сумке.

Используя нижнюю руку, Уркот поправил положение сумки. Оставалось надеяться, что маленький кубический кристалл не пострадал при камнепаде.

Что, если бы там, внизу, с ним было племя Уркота, а не терновые черепа? Что, если бы пострадал кто-то из его друзей, кто-то из его семьи? Видения этого ужаса пытались обрести форму в его сознании. Только то, что он сжимал сумку, удерживало его руку от дрожи.

— Ты уверен, что с тобой все в порядке? — спросил Рекош на языке вриксов. Игривый блеск, плясавший в его глазах всякий раз, когда он обменивался дружескими колкостями, исчез.

— Да, — ответил Уркот на том же языке. — Я устал.

Рекош хмыкнул, звук был одновременно задумчивым и неуверенным.

Акалан зачирикал, соскальзывая на бок Кетана.

— Мы возвращаемся в лаунж, — сказал Уилл по-английски, протягивая палец малышу, чтобы тот сжал его. — Коул полдня жарил мясо на медленном огне, так что все будут есть вместе. Тебе стоит прийти, Уркот.

Кетан защебетал.

— Я уверен, что у тебя в животе урчит от голода.

Уркот знал, что должен был быть голоден. После долгого дня сбора кристаллов внутри у него должна была быть огромная, гложущая пустота. Но все, что он чувствовал, — только этот сокрушительный ужас, все сильнее скручивающийся в животе с каждым ударом сердец. Он не оставлял места для голода.

И мысль о том, чтобы разделить трапезу со своим племенем, о необходимости смотреть им в глаза и продолжать притворяться, что с ним все в порядке, в то время как сам он чувствовал себя так, была выше его сил.

Они все через многое прошли. Им не нужно было нести еще и тяжесть его бремени.

— Я должен помыться, — сказал он, вытирая руки друг о друга, прежде чем похлопать по сумке нижней рукой. — А потом… дафар отар. Как это сказать на языке людей?

— Позаботиться о них, — сказал Кетан.

— Да, позаботиться о них.

— Теперь прячешься, совсем как Телок? — весело спросил Рекош.

— Телок говорит, что он не прячется. Он охотится.

— Телок может говорить все, что захочет, правды это не меняет.

Уркот хмыкнул.

— От чего бы ему прятаться? Телок мало чего боится.

Отпустив палец Уилла, Акалан вскарабкался Кетану на спину, хватаясь за его плечи и волосы, чтобы поднять свое маленькое тельце. Казалось, он был полон решимости взгромоздиться на голову отца, пока Кетан не протянул руку, не схватил птенца, покачав его на руках. Акалан издал трель, прихлопывая выбившиеся пряди волос, которые теперь свисали на плечи отца.

Как будто ничего этого не произошло, Кетан сказал:

— Дело не в том, от чего он прячется, а в том, от кого.

Уилл рассмеялся.

— Я не понимаю, что происходит между этими двумя. Ему нормально общается с остальными из нас.

Диего покачал головой.

— Я могу предположить, но… он должен это выяснить сам. Просто надеюсь, что он понимает, что это заставляет ее чувствовать.

— Телок часто бывает слишком слеп для того, кто так много видит, — Рекош поднял ладони к небу и пожал плечами — еще один жест, которому он научился у людей.

— Все мы иногда бываем слепы, — сказал Кетан.

Эти слова были намного тяжелее, чем следовало, но Уркот не мог понять почему, не мог ухватить эту мысль в своем сознании.

Не помогало и то, что Рекош смотрел на него своим пронзительным взглядом.

— Иди и приведи себя в порядок, — сказал Диего, отрывая Уркота от этого пристального взгляда. — Если ты будешь в настроении, когда закончишь, мы, вероятно, задержимся там ненадолго. И, зная Коула, у нас останется много еды.

Уркот кивнул, поднял руку и постучал костяшками пальцев по головному гребню в знак уважения. Диего повторил этот жест.

Пока остальные пошли вперед, Рекош отстал, наклонив голову и рассматривая его. Сердца Уркота забились быстрее. Каким-то образом его друг узнал, и он заставит Уркота поделиться всем, заставит его раскопать воспоминания…

На языке вриксов Рекош спросил:

— Ты идешь в храм?

Подергивая жвалами, Уркот прищурился. Этот вопрос был совсем не тем, чего он ожидал, что только сделало его еще более настороженным.

— Да…

Пронзительный блеск в красных глазах Рекоша сменился весельем, когда он защебетал.

Опустив жвалы, Уркот уставился на своего друга.

— Не слишком ли много нитей было оборвано в твоей голове, ткач? Что здесь забавного?

Рекош подтолкнул Уркота передней ногой.

— Ничего, копатель. Наслаждайся бассейнами.

Когда Рекош проходил мимо, Уркот обернулся, чтобы посмотреть на него. В любой другой день он бы потребовал от Рекоша говорить прямо. Они ходили бы взад-вперед, как будто перетягивали веревку, и ткач наслаждался бы каждым моментом, пока, наконец, не раскрыл источник своего веселья. Все это в шутку, конечно.

Но это был не какой-то другой день.

Благодарный за то, что встреча закончилась, — и переполненный новым чувством вины из-за этой благодарности, — Уркот поспешил в свою берлогу.

Калдарак быстро погружался в ночную песню джунглей, когда солнце зашло и по небу разлились глубокие, темно-синие и пурпурные тона. Хранители пламени с факелами ходили по платформам, зажигая чаши с древесным соком, чтобы бороться с растущей темнотой с помощью сине-зеленого пламени. Покончив со своими повседневными делами, многие терновые черепа находились вне своих домов, беседуя и разделяя трапезу. Мягкие ноты, исполняемые на струнных инструментах, плыли в воздухе, вплетаясь в другие звуки, как блуждающие призраки.

Логово Уркота озарилось голубым хрустальным светом, когда он вошел. Он не остановился, чтобы осмотреться, не подумал; он снял сумку и пояс с инструментами, отложил их в сторону, достал банку с маслом корня лозы, гребень, вырезанный из кости, пригоршню чистолистьев и большую тряпку и вышел обратно.

С каждым шагом, который он делал по направлению к храму, ему хотелось двигаться быстрее, чтобы соответствовать ритму своих учащенно бьющихся сердец. Хотя такая поспешность только привлекла бы нежелательное внимание, сопротивляться этому порыву с каждым мгновением становилось все труднее.

Храм отбрасывал огромную внушительную тень на скалистый холм, возвышающийся над Калдараком. На его вершине стояли восемь высоких фигур — боги, их формы казались таинственными и жутковатыми из-за надвигающейся темноты. Очертания храма были неразличимы, если бы не свет горящего древесного сока вдоль веревочного моста ко входу в храм.

Когда Уркот переходил мост, над головой замерцали первые ночные звезды. Звуки разговоров и музыки затихли у него за спиной, постепенно заглушаемые шумом водопада, стекающего из храма.

В этот момент он был совершенно один. Никого рядом, ни голосов, ни лиц, ни устремленных на него глаз.

Было ли это похоже на путешествие сквозь пустоту между звездами или на то, как быть похороненным в пещере, окруженным коконом небытия?

Это было умиротворяюще. Печально. И…пусто.

Тяжело выдохнув через носовые отверстия, Уркот заставил себя двигаться вперед.

Внутри храма многоярусные бассейны подпитывались горячими источниками, что делало их успокаивающе теплыми. Как только Уркот окажется в воде, его тревоги растают, боли исчезнут, а пыль будет смыта с его шкуры. Его тело расслабится, а разум последует за ним.

Дойдя до входа в храм, он остановился и сделал знак почтения Восьмерке, подняв руки и скрестив предплечья посередине перед грудью. Делая этот жест, он снова почувствовал отсутствующую нижнюю левую руку, гораздо более отчетливо, чем раньше. Он почувствовал, как ее мышцы растягиваются и изгибаются под шкурой, когда она встает в нужное положение, почувствовал, как она касается его правой руки.